Мара набрала воздуха. Выдохнула. Её пальцы коснулись серебристых знаков различия на воротнике — привычный жест, Джейд ловила себя на нём всё чаще и чаще.

— Я... — начала она и остановилась.

Тишина была полной, но не давящей. Никто не торопил. Лиам перестал тереть глаза. Джаспер оторвал ладонь от груди. София подалась вперёд на своём стуле, на какой-то ничтожный сантиметр, но норвежка заметила. Анника просто смотрела на неё своими светло-голубыми глазами, и в них было что-то, чего никто никогда раньше не замечал. Понимание? Поддержка? Что-то родственное.

— Я не сменила знаки различия, — сказала Мара, и её голос прозвучал глухо, сама не узнала его. — Вы все знаете это. Вы видите это каждый день. Вот эти шевроны старшего помощника у меня на воротнике, — женщина коснулась пальцами холодного металла. — И вы, наверное, думаете, что это просто формальность. Что это не важно. Что это просто нашивка.

Мара Джейд замолчала. Её пальцы всё ещё сжимали знак различия.

— Это важно, — сказала женщина тише. — Для меня — это самое важное. Важнее, чем двигатели, чем манёвры, чем расчёты Софии. Потому что сменить эти шевроны означает признать. Признать, что Торрес мёртв. Окончательно. Бесповоротно. Что он не вернётся, не встанет с кресла, не скажет своим низким голосом с этим его испанским акцентом: «Мара, я беру командование на себя, можешь отдохнуть».

Помощница капитана оторвала пальцы от знаков различия и сжала руки в замок на коленях. Суставы хрустнули.

— Я всё ещё жду его, — сказала она. — Каждое утро, когда я захожу на мостик, я на секунду задерживаю дыхание. Я ожидаю увидеть его там. В капитанском кресле. С этой его полуулыбкой. С чашкой кофе в руке… он всегда пил кофе перед вахтой, вы знали? Крепкий, чёрный, без сахара. Он говорил, что сахар — для слабаков, — женщина усмехнулась, дрожащей, невесёлой усмешкой. — И я... я не могу перестать ждать. Год прошёл, а я всё ещё жду. Каждое утро.

Она разжала руки и снова сжала их. Её ногти впились в ладони — она почувствовала боль и была благодарна ей. Боль возвращала в реальность.

— Я любила его, — сказала Мара.

Эти слова повисли в воздухе. Простые. Тихие. Окончательные. Джейд никогда не произносила их вслух. Даже себе. Даже в пустой каюте, глядя на голографического Ван Гога над койкой.

— Я любила его двенадцать лет. С первого года на «Копье». С того момента, как он вошёл в отсек — молодой, красивый, уверенный, чёрные волосы, седина на висках, — и сказал: «Кто здесь старший помощник? Мне сказали, что у меня будет лучший помощник во всём флоте». Я тогда подумала: «Какой самоуверенный тип», — норвежка усмехнулась, но усмешка тут же погасла. — А потом... потом я узнала его. Узнала, каким он был на самом деле. Не просто командиром — человеком. С его страхами. С его болью. С его одиночеством. Я видела, как он смотрит на звёзды, когда думает, что никто не видит. Я слышала, как он говорит во сне — зовёт жену, зовёт сына. Я знала его. Я знала его лучше, чем кто-либо… и полюбила.

Её пальцы разжались. Женщина подняла руки и прижала ладони к лицу — не чтобы спрятаться, а чтобы удержать что-то внутри, что-то, что грозило вырваться наружу.

— Я никогда не говорила ему. Ни разу. Двенадцать лет — и ни разу! Я говорила себе: «Не сейчас. Не время. Он капитан, я помощник. Это неправильно. Это нарушение субординации. Скажу потом, когда всё закончится, когда мы долетим, когда...» — Джейд всхлипнула. — Все эти «когда». Все эти чёртовы «когда», а теперь он мёртв…

Мара опустила руки. Её лицо было мокрым, но она не вытирала слёз. Они текли по щекам, капали на серый комбинезон, оставляя тёмные пятна на ткани. Ей было всё равно.

— Он оставил мне сообщение на планшете, — продолжила женщина глухо. — Я нашла его через несколько месяцев после катастрофы. Личное сообщение. Не официальное… то, официальное, было коротким, формальным, а это... это было другое. Он написал, что тоже любил меня. Что я была для него светом. Что он был слишком труслив, чтобы сказать об этом, — Мара всхлипнулa снова, и её плечи затряслись. — Мы оба были трусливы. Мы оба ждали. Двенадцать лет ждали, а теперь он мёртв, а я сижу здесь и говорю вам это, а ему уже никогда не скажу. Никогда…

Женщина замолчала, её плечи тряслись, она не пыталась сдерживаться, сил не осталось.

— Ты говорил, что Торрес был одинок, — заговорила вновь норвежка, поднимая глаза на Карима. — Что он нёс всё в себе. Что одиночество убило его. Я помню каждое твоё слово, — Джейд обвела взглядом круг людей — Лиама с его всё ещё красными глазами, Софию с её стеклянной стеной, Джаспера с кулоном сестры под комбинезоном, Аннику с её прорванной плотиной. — Я не повторю его путь. Я не могу. Я не хочу. Поэтому я здесь. Поэтому я говорю это вам. Потому что я больше не хочу быть одна.

Говорившая замолчала. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как вода капает в гидропонном саду тремя палубами ниже. Карим встал. Медленно, торжественно — как встают не перед пациентом, а перед кем-то, кто только что совершил самый трудный поступок в своей жизни.

— Ты не одна, Мара, — проговорил он своим мягким голосом, от которого сразу становилось легче. — Ты слышишь? Ты не одна.

Амин подошёл к ней и опустился на колени, как перед Анникой несколькими минутами раньше. Взял её руки в свои — тёплые, большие, надёжные. От него пахло антисептиком и чем-то ещё, может быть, тем самым чаем с мятой, который он заваривал в медотсеке.

— Ты не одна, — повторил врач. — И ты не Торрес. Ты здесь. Ты говоришь. Ты чувствуешь. Ты позволяешь нам быть рядом. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Лиам встал. Просто встал, подошёл к Маре и положил руку ей на плечо, как до этого положил на плечо Софии. Ничего не сказал. Слова были не нужны. Его ладонь была тёплой и слегка шершавой от въевшейся технической смазки.

София поднялась следом. Она не касалась Мары, она всё ещё не умела этого делать, прикосновения всё ещё были для неё чужим языком, но она встала рядом. Ближе, чем обычно. Нарушив свою собственную невидимую границу. Просто стояла. Просто была.

Джаспер, всё ещё сжимая кулон под комбинезоном, подошёл и встал за спиной Карима. Его лицо было мокрым, но он улыбался — слабо, дрожаще, но улыбался. Настоящей улыбкой, не маской.

И Анника. Анника, которая никогда ни к кому не прикасалась, встала со своего стула в углу, подошла медленно, неуверенно. Остановилась в шаге от Мары. Замерла, как будто решала сложнейшее уравнение. Потом, после долгой, бесконечной паузы, протянула руку и коснулась её плеча — легко, едва ощутимо, как крыло бабочки. И тут же отдёрнулa, словно обжёгшись. Но этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.

Мара закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу она больше не пыталась их остановить, не хотела останавливать.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо вам всем.

Остаток сеанса прошёл иначе — легче, свободнее. Как будто после того, как главные слова были сказаны, воздух в зале стал чище. Люди задышали глубже. Расправили плечи. Кто-то потянулся к графину с водой, кто-то откинулся на спинку стула.

Карим обвёл взглядом круг и улыбнулся — открыто, тепло, без обычной врачебной сдержанности.

— Я хочу, чтобы мы закончили этот сеанс кое-чем другим, — сказал он. — Мы много говорили о страхах. О боли. О потерях. Это было нужно. Это было важно, но теперь я прошу каждого из вас рассказать о том, что помогает вам держаться. О том, на чём вы стоите. О том, ради чего вы встаёте по утрам. Это может быть что угодно. Человек. Воспоминание. Привычка. Надежда.

Он повернулся к Лиаму.

— Лиам, начнёшь?

Инженер вытер нос рукавом и слабо улыбнулся.

— Работа, — сказал он просто. — Когда я работаю, я забываю. Когда я держу в руках инструмент, когда я вижу, как схема оживает под моими пальцами, вселенная становится меньше. Она помещается в мои ладони и тогда я не боюсь. Пока я могу чинить — я жив.

София, когда очередь дошла до неё, задумалась на мгновение. Её пальцы легко постукивали по подлокотнику.

— Цифры, — сказала она очевидное. — Уравнения. Модели. Они не лгут. Они могут ошибаться, но они не лгут, — навигатор секунду помолчала. — И ещё... когда я вижу, что модель показывает нам шанс, пусть даже тридцать четыре процента — это значит, что шанс существует. Это не иллюзия. Это факт. А факты — это то, на чём я стою. Это моя земля.

Анника не стала ждать, пока её спросят. Она просто тихо заговорила, но уже без прежнего напряжения, без борьбы за каждое слово.

— Тишина, — сказала девушка. — Ночью, когда все спят, я сижу в техническом отсеке и слушаю корабль. Он говорит со мной. Не словами — гулом систем, ритмом насосов, вибрацией переборок. Я понимаю его и пока он говорит — я знаю, что мы живы.

Джаспер достал кулон и положил его на ладонь — маленький серебристый кружок, тёплый от тела.

— Память, — уверенно произнёс парень. — Каждую ночь я открываю его и вижу лицо сестры. Это больно. Очень больно, — Кейн сжал кулон в кулаке. — Но это и помогает. Потому что пока я помню её — она жива. Пока я помню Землю — она не умерла окончательно. Мы — последние, кто помнит и пока мы помним — всё это было не зря.

Мара, когда все взгляды обратились к ней, не стала отводить глаза. Норвежка всё ещё чувствовала влагу на щеках, но уже не стыдилась её.

— Криокапсулы, — сказала она. — Почти двести тысяч человек. Они спят и не знают, что мы здесь, на краю чёрной дыры. Они доверили нам свои жизни. Девушка по имени Изабелла Родригес — ей девятнадцать, она ботаник, она мечтает выращивать цветы на новой планете. — Джейд перевела дыхание. — Я не знаю, проснутся ли они когда-нибудь, но пока они спят — я должна бороться. Потому что я обещала. Я обещала им всем, что мы сделаем всё, что сможем и я не могу их подвести, — женщина помолчала и добавила тише. — И вы. Вы все. То, что вы здесь. То, что вы говорили сегодня. То, что вы были честны. Это тоже помогает. Это помогает больше, чем вы думаете.

Карим обвёл взглядом круг, и Мара увидела, что в его глазах уже блестят слёзы. Он не вытирал их.

— Спасибо, — сказал Амин. — Спасибо всем вам. За честность. За смелость. За то, что вы здесь.

После сеанса они не разошлись сразу. Стояли в коридоре возле медицинского отсека, прислонившись к стенам, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как завершить этот вечер. Лиам выдохнул, длинно, со свистом, будто сдувал воздух из лёгких.

— Это было... — начал он и осёкся, покрутил рукой в воздухе, подбирая слово. — Я не знаю, как описать... Как будто я снял скафандр, после долгого выхода в космос и могу дышать.

— Странно? — предположил Джаспер.

Связист стоял, прислонившись спиной к переборке, и вертел в пальцах свой кулон — медленно, задумчиво.

— Да, но в хорошем смысле странно, — Чен потянулся, хрустнул суставами. — Я думал, будет хуже. Думал, что если я расклеюсь перед всеми, то перестану себя уважать, а вышло наоборот.

— Я чувствую то же самое, — проговорила София.

Все повернулись к ней. Навигатор стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в конец коридора, где мигала лампа аварийного освещения, медленно и ритмично.

— Что? — она пожала плечами, непривычный, почти человеческий жест. — Я тоже человек. Иногда.

Джаспер фыркнул. Лиам расхохотался: громко, искренне, заливисто, и этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого затворничества. Анника, стоявшая у стены, издала короткий, сдавленный звук, не то смешок, не то всхлип, но Мара заметила, что её губы дрогнули в улыбке.

— Мы все — сломанные люди, — сказал вдруг Джаспер, перестав смеяться. Он посмотрел на кулон в своей руке, потом на остальных. — Карим сказал это однажды, и я запомнил. Сломанные вещи, если их правильно починить, становятся крепче целых. Может, мы и есть такие? Сломанные вещи, которые учатся чинить друг друга?

— Может быть, — согласно кивнула Мара и позволила уголкам губ приподняться. — Я надеюсь на это.

Норвежка посмотрела на свой экипаж — на этих пятерых людей, которые только что обнажили перед ней свои души так же, как она обнажила свою. Лиам — инженер, который плачет по ночам, но улыбается днём. София — навигатор, которая не умеет плакать, но чувствует глубже многих. Анника — техник, которая боится, что её слова умрут вместе с ней, и всё же нашла в себе силы говорить. Джаспер — связист, который каждую ночь просит прощения у сестры, но не теряет способности улыбаться. Карим — врач, который держит их всех на плаву, не зная, кто держит его самого. И она. Мара. Женщина, которая любила и не сказала, которая до сих пор носит чужие знаки различия. Которая только сегодня, здесь, в кругу этих людей, впервые почувствовала, что, возможно, она действительно капитан.

— Завтра продолжаем подготовку к манёвру, — сказала Джейд, и её голос звучал иначе, твёрже, увереннее. — У нас ещё много работы. Но сегодня... — она помолчала. — Сегодня я хочу сказать вам спасибо. За то, что вы есть. За то, что вы здесь. За то, что вы не сдаётесь.

— Есть, капитан, — сказал Лиам и откозырнул ей.

— Есть, — эхом отозвался Джаспер и повторил жест китайца.

София кивнула. Анника моргнула два раза, медленно, как сова. Но Мара уже знала, что это значит. Это значило «да».

Они разошлись по каютам, и коридор опустел. Мара уже повернулась, чтобы уйти, когда заметила кое-что странное. Дверь в реабилитационную зону, где проходил сеанс, была приоткрыта чуть шире, чем когда они выходили. Сантиметра на два. Она могла поклясться, что закрывала её плотнее.

В коридоре никого не было. Только слабый запах машинного масла, такой бывает в технических отсеках после долгой смены.

Джейд постояла секунду, глядя в пустой коридор, потом покачала головой и пошла к себе.

Ночью норвежка лежала в своей каюте и смотрела в потолок. Голографический Ван Гог мерцал над койкой — «Звёздная ночь», которую подарила сестра. Звёзды на картине закручивались в спирали, и ей показалось, что она видит в них отражение аккреционного диска, такое же огненное, такое же неумолимое, но сегодня это зрелище не пугало её. Сегодня оно казалось почти красивым.

Джейд думала о том, что сказали все остальные. О Лиаме и его родителях, оставшихся в Шанхае — он всё ещё машет им рукой каждую ночь. О Софии и её стеклянной стене — может быть, сегодня в ней появилась первая трещина. О Джаспере и его сестре — он просит у неё прощения каждую ночь, и, может быть, она слышит. Об Аннике и её словах — они вырвались наружу, и теперь их уже не загнать обратно. И о себе. О Торресе. О знаках различия. О любви, которая осталась невысказанной.

«Я не повторю его путь».

Это было обещание. Не Торресу — он уже не мог его услышать. Себе. Тем, кто сидел сегодня в кругу. Тем, кто спал в криосекторах. Тем, кто ещё мог проснуться.

Женщина закрыла глаза. За иллюминатором, невидимая, но вездесущая, висела чёрная дыра. Она всё так же тянула их к себе — медленно, неотвратимо. Но теперь Мара чувствовала, что у неё есть противовес. Не двигатели. Не расчёты Софии. Не молитвы, которые она не умела произносить. Люди. Живые, сломанные, чинящие друг друга люди.

Она заснула без снов. Просто — темнота, но темнота тёплая, успокаивающая, как колыбель.