Глава 1. Ртутная кость

У каждого человека есть тело, и почти никто не задаётся простым вопросом: на что оно способно, помимо его достаточно изученных функций.

Кроме физиологических задач, организму приписывают ряд назначений, которые лежат в метафизической, эмоциональной и прикладной областях. Храм души, источник удовольствий, инструмент труда — всё это верно, но далеко не в полной мере. Настоящая функция человеческого тела куда ближе к инженерной спецификации, чем к поэтической метафоре.

Тело — это устройство. Конструкция. Машина, работающая по принципу, о котором мы до сих пор неоправданно мало знаем.

Люс хранил молчание с тех пор, как получил нечто необычное взамен расхожих представлений о теле. Если бы он неосторожно поделился своим знанием, то в лучшем случае его подняли бы на смех, в худшем — приняли за сумасшедшего. Ведь все вокруг убеждены, что успех, богатство и слава — продукт неутомимого труда и выдающегося интеллекта. Результат работы развитого мозга.

Ирония ситуации в том, что Люсу в какой-то момент пришло осознание: мозг — главный ограничитель человеческих возможностей.

Существует отдельный вид историй про «торжество разума». В одной из них всплывает имя Стивена Хокинга, которого приводят как пример победы духа над немощным телом, и этим подчеркнутым контрастом окончательно задвигают телесное в тень: к спорту, индустрии развлечений, косметологии и, ещё хуже, к эскорту. Плоть, по этой логике, — декорация и инструмент для перелистывания страниц умных книг. Все важное происходит «в голове».

Позвольте начать с утверждения, которое покажется вам, вероятно, скандальным.

Если говорить о доступе к сути Вселенной, мозг — лишний.

Именно это и открылось Люсу.

Вселенная в каждой своей малейшей части хранит полную информацию о себе. Не намёки, не туманные «знаки», а исчерпывающие данные. Наш мозг — великолепный орган выживания, но не совершенный инструмент познания во всеобъемлющем смысле. Его задача, как раз наоборот — отгородить нас от этого информационного океана плотной сетью нейронных фильтров, чтобы мы, ошарашенные, не перестали есть, размножаться и прятаться от хищников.

Тело, которое мы получили при рождении, изначально способно было подключаться к этому океану напрямую — минуя громоздкий биологический «процессор» в черепной коробке. Но с первых дней жизни мозг аккуратно перекрыл все линии связи и объявил себя единственным законным центром управления.

Это не злой заговор, а логика эволюции. Если бы первый homo, оказавшись под ночным небом, сразу познал Вселенную такой, какова она есть, ему стали не интересны ни брачные игры, ни охота, ни дальнейшее размножение. Вид закончился бы в первый же вечер, под первой же россыпью звёзд.

Сложная мозговая деятельность — это строгий карантин. Она защищает нас от непосредственного соприкосновения с космосом.

Между тем, иногда природа даёт подсказки. Поведение пчёл и муравьёв до сих пор ставит энтомологов в тупик. Нам не нравится формулировать это вслух, но их колонии кое в чём действуют так, будто обладают доступом к куда более мощной системе координации, чем крошечный набор нервных клеток.

Впрочем, люди допускают некую умозрительную концепцию, которую определяют, как «Вселенский разум». Удобная вещь: духовная, возвышенная, и, главное, абсолютно непроверяемая. Различные философские школы десятилетиями вертят эту идею, как стеклянный шар, избегая единственного вопроса, который по-настоящему важен: если такой разум существует, возможно ли с ним взаимодействовать технически?

Люс не был философом. И однажды ему пришлось ответить на этот вопрос практическим путём.

Он родился в месте, где в воздухе постоянно висела взвесь пыли от рудников, где ночь пахла ртутью, серой и холодом. Там календарь в семьях чаще состоял из дат похорон, чем из праздников.

Его мать — женщина с простым образованием и без тяготения к метафизике — любила повторять: «Береги то, что у тебя внутри».

Тогда Люс считал, что она говорит о душе. Так принято. В городах, где небо временами не видно от дыма, о душе говорят не реже, чем о болезни лёгких.

Много лет спустя, уже взрослым, Люс пережил операцию на сердце. Чтобы добраться до нужного участка, хирурги были вынуждены сломать ребро, разорвав замкнутый костный контур грудной клетки. Это была не первая в его жизни анестезия — до этого удаляли аппендикс. Но именно тогда, на операционном столе, произошло то, что послужило началу этой истории и наполнила новым смыслом слова матери, хотя, наверняка, она не вкладывала его в них.

В отличие от прошлого опыта наркоза, на этот раз у Люса не было сна. Не было и галлюцинаций: ни смутных картинок, ни голосов.

Была инструкция.

Структурированная, ясная, с той математической строгой простотой, которую редко встретишь даже в учебниках. Как будто кто-то терпеливо дожидался момента, когда целостность костного каркаса нарушится и превратит его в резонансный диполь. Когда замкнутый контур сломается, и грудная клетка перестанет быть просто физическим каркасом и станет частью приёмного устройства.

В щели, образовавшейся между костями, словно вклинился сигнал.

Священник назвал бы это откровением свыше. Люс предпочитал менее образные определения. То, что произошло с ним, было ближе к загрузке нового кода в старую систему.

Да, легенды о снах Менделеева вспоминаются сами собой. Но если внимательно прочесть его записи и работы современников, становится очевидно: к своей таблице он шёл шаг за шагом, опираясь на десятки чужих и собственных попыток. Его «сон» — удобное объяснение для массового сознания.

У Люса не было оснований считать случившееся со скелетом «удобной легендой». По той простой причине, что к такому невозможно было подготовиться. Он не строил никаких теорий до этого. Он просто проснулся с уже готовой.

Разумеется, скептик немедленно возразит:«Переломы рёбер — вещь обыденная. Где же лавина подобных „откровений“ от всех, кому делали операции на грудной клетке?»

Вопрос справедлив. Ответ начинается с одного химического элемента.

Ртуть.

С детства кости Люса накапливали её в виде соединений — подарок рудничного города. Это та самая ртуть, которой в XVI веке Парацельс лечил сифилис, не подозревая, что одновременно превращает тела пациентов в экспериментальные образцы и порой заставляет их нести религиозный и прочий бред. Это она же лежит в основе киновари — сульфида ртути, чьей красной пылью веками писали иконы: лица святых, одежды, кровь мучеников.

Но киноварь не только пигмент и яд. Это широкозонный полупроводник, чувствительный к ионизирующему излучению. Материал, который и науке, и искусству был издавна полезен, хотя многие его свойства выяснились позднее.

Люсу не требовались сложные расчёты, чтобы соединить факты. После операции он просто знал: грудная клетка любого человека — это каркас, который можно рассматривать как набор линейных элементов, способных работать антенной решёткой; насыщенные соединениями ртути кости меняют её электрофизические свойства; разрыв одного из рёбер нарушил симметрию системы и перевёл её в режим, в котором она впервые настроилась.

И в этот момент, когда сложились геометрия, материал и внешние условия, антенна сработала.

Люса можно сравнить с любителем радиотехники, который случайно догадался подключить провод не туда — и впервые поймал сигнал, передаваемый не совсем для него.

На этом месте возникает неизбежный вопрос: чем убеждения Люса отличаются от привычных религиозных или оккультных спекуляций, которые человек слышит с античных времён?

Ответ прост: это не то и не другое. Потому что это не то и не другое.

Впрочем, убедитесь сами.

Глава 2. Лаура

Лаура, сеньора почтенных лет, всё своё время посвящала лавке, доставшейся ей от отца, а тому от деда и так далее. Её имя буквально означало «лавр» и тому была простая причина: несколько поколений её семья промышляла торговлей приправами и лекарственными растениями. Потому родители и не стали ломать голову над тем, как назвать дочь. Тем более и мать, и бабушка, и прабабка имели такое же имя. В этом была и дань традиции, и элементарное удобство: не надо было менять вывеску над лавкой, которая больше сотни лет извещала прохожих, что они найдут любые травы и специи в «Hierbas y condimentos de Laura.»

В этот день Лаура привычно занималась обычными делами. Сортировала растения на те, что недавно поступили и нуждались в сушке, на готовые к продаже и те, которым пора было сгореть в камине, расположенном посередине лавки.

Звякнул колокольчик над входной дверью и внутрь зашёл местный полицейский.

«Опять этот La chota», — буркнула себе под нос Лаура, но вежливо улыбнулась посетителю:

— Добрый день, офицер! Чем обязана вашему визиту?

— Добрый, добрый, aбуела! Слышал, ты принимаешь заказы, верно?

Лауру покоробило обращение «бабуля» и она решила съязвить, уж больно не нравился ей этот молодой красавчик.

— Да, принимаю. Могу предложить Горец почечуйный. Коль невмоготу печёт пятую точку, то должен помочь. Дубровник белый, если стебель увял, и жена печалится. Но то и без заказа имеется.

Офицер криво ухмыльнулся и раздражённо поправил кобуру на поясе.

— Бебетто недавно разболтался в Taco Bell, а я там пиццу как раз заказывал для своих ребят. Жаловался, что ты ему не платишь!

— Ах, Бебетто! То, что он приносит, годно лишь для моего камина. Мог бы собирать растения подальше от города! Я не хочу продавать людям травы, пропитанные свинцом и мышьяком!

Полицейский надменно посмотрел на Лауру.

— Какая ты щепетильная, aбуела! Тогда скажи, зачем ты послала его за Лофофорой?

Лаура презрительно фыркнула.

— Послала? О, я бы могла это сделать, но только потому, что он не найдёт её рядом с ближайшей свалкой и ему пришлось бы серьёзно размять ноги, прыгая в поисках по окрестным горам!

Офицер щёлкнул пальцами, словно завершил расследование.

— И кому же она понадобились, а? Очередному туристу, начитавшемуся Кастанеды? Так?

Лаура прыснула от смеха.

— Вы меня не слушаете! И отчего бы у меня не побывать самому Кастанеде! Он же человек знания и, возможно, победил своего четвёртого врага — старость? Что вам нужно, офицер? Бебетто может болтать что угодно, а вы сядьте вот здесь у меня и подождите, пока он не заявится со своей Лофофорой. Тогда и задавайте вопросы! Только, сдаётся мне, прождёте до тех пор пока, после дождя в четверг, рак на горе не свистнет.

Полицейский едва сдержал гнев, сообразив, что старуха издевается над ним.

— Ты скользкая рыба, бабуля, но я не допущу, чтобы твои знания превратились в проблемы для горожан. Индейцы могут чем угодно травиться в своей Сьерра-Мадре, Бахе или Коста-Чике, и пусть хоть все сдохнут, но в моём городе любой, кто распространяет дурман, будет иметь дело со мной!

Глаза Лауры потемнели, а пожилое, морщинистое лицо исказила гримаса негодования. Её голос превратился в обжигающий лёд:

— Мои знания — для тех, кто умеет их применять. А скользких рыб я бы посоветовала поискать в вашем пруду, где частенько рыбачил Эль Чапо, глава картеля «Синалоа». Хвала господу, что нынче он в надёжной клетке, но недавно здесь ошивались люди его сынка Овидио, и не от того ли кокаин с героином нынче стали доступней текилы?

Офицер чуть не задохнулся от злобы:

— Это не твоё дело, старуха! Продолжишь и дальше нести подобную чушь, сама знаешь, что будет!

— А что будет то, милок? Может, ты знаешь рецепт от падучей, что мучает дочь мэра? Или сам сделаешь компресс своему шефу и угомонишь его простату? Придётся также убедить твоих коллег не нажираться по выходным, чтобы не стоять здесь в очереди за детоксом! Да и мать свою можешь сразу отправить в клинику на последние деньги, ведь я забуду, как возвращать её матку на место!

Полицейский был готов взорваться от такой наглости, но ничем не мог ответить строптивой женщине. В дикой досаде он прокусил губу до крови, яростно замахнулся на хозяйку, но, сдержавшись, развернулся и выскочил из лавки, громко стукнув дверью.

Подождав пару минут, Лаура приоткрыла полог, закрывающий вход в подсобку, и жестом призвала скрывающегося там человека выйти наружу.

Этим человеком был Люс, который следуя инструкции, полученной из космоса, покинул свой дом и нашёл в Мексике лавку Лауры. С самого начала он знал, что Лаура поможет ему. Ведь она видела мир насквозь и оказывала расположение всем, кто пытается заглянуть за его изнанку. Ведьма или, по-мексикански, лечуза. Она ей была до мозга костей.

— Я чувствую, что ты брухо, — подозрительно произнесла она. — Но ты не индеец и не мексиканец. В чём подвох? Не ври сеньоре!

Люсу сразу понравилась эта женщина. Когда он прятался в подсобке, то обнаружил там книги по органической химии, началам анализа, несколько философских трактатов и даже Эйнштейна. Никаких Библий и Евангелий, несмотря на высокую религиозность местных жителей.

— О, Лаура, спасибо тебе огромное, что не выдала меня. Никакой я не брухо, а ты не сеньора, ведь верно? Но то пустое, я здесь за другим.

— И за чем же? Да, я не замужем, думаю, тебе просто было догадаться, но то, что ты хочешь получить, грозит мне неприятностями, сам видел. Поэтому, будь добр, поведай, зачем мне придётся рисковать?

— Да, я не индеец и не мексиканец. Моя родина Испания. И я не брухо, как уже говорил. Но, зная тебя пять минут, я понял, что ты защитишь меня и офицер уберётся с позором. Ты лечуза, вне сомнений, и тонко чувствуешь мир. Ты умеешь отключать мозг и постигать всё непосредственно. Что говорит твоё тело?

Лаура расфокусировала взгляд и просканировала его, словно штрих-код товара на кассе. Затем её глаза обрели ясность, она посмотрела на Люса с деланым испугом и театрально размахивая руками завыла:

— Через тебя течёт необъяснимая сила, но она не связана ни с землёй, ни с водой, и не с воздухом. Ни с чем на этой Земле. Зачем тебе кактусы с грибами, ведь они её порождение и ничто по сравнению с тем, что питает тебя?

Закончив, она выпучила глаза на Люса и застыла, мелко дрожа.

Но надолго её не хватило.

— — Ты это хотел увидеть? — рассмеялась она. — У меня в подсобке ещё бубен шаманский пылится. Хочешь принесу?

Люс испугался не на шутку и растерянно развел руки, не зная что и делать.

Лаура, успокоившись, продолжила уже серьёзно:

— — Моё тело со мной не говорит, но иногда я чувствую, когда рядом находится неведомое, и это вызывает у меня подозрение и страх. Сейчас я ощущаю сложную смесь опасности и любопытства. И это точно связано с тем, что ты несёшь в себе.

Люс ещё больше убедился, что выбрал правильный путь.

— Хоть ты и чувствуешь нечто во мне, но я сам плохо это осознаю и, тем более, не могу это контролировать и использовать. У меня есть смутные догадки и, как ни странно, чёткий план действий. Я не знаю, к чему он приведёт, но, в настоящий момент, требует того, зачем я пришёл к тебе!

Лаура задумчиво посмотрела на него, прошлась мимо ряда вывешенных под потолком пучков растений, коснулась их словно струн арфы и вновь обратилась к Люсу.

— Оставим сказки про духов, и прочие галлюциногенные трипы. Реальность такова: воздействие веществ на 5-HT2A рецепторы и, как следствие, изменение сенсорной интеграции — вот причина «откровений» и «познаний». Никакой подтверждённой истины. Но в тебе иная мощь! Я готова помочь только из любознательности, и всё же… убеди меня!

Люс сперва растерялся, поскольку понятия не имел, чем можно удивить ведьму. Кроме первичной инструкции, полученной извне, ничего более из космоса к нему не нисходило. Хотя нет, был первый шаг, погрузивший его в мутное болото фондовых рынков, где ему удалось в короткий срок умножить свои скудные сбережения. Но вряд ли Лауру поразит его предсказание котировок.

Наудачу он применил тот же приём, который использовал, глядя в монитор на кривые трендов. Люс задумался о непостижимости бесконечности. Это был верный способ частично отвлечь мозг от функций тела. Получив краткий миг свободы, его плоть обратилась к Вселенной, и её захлестнул поток информации. Люс увидел всё, что творится вокруг.

— Лаура! Какие-то люди собираются поджечь лавку! Срочно на задний двор и скажи мне, где огнетушитель?!

Они выскочили на задворки и спугнули пару теней, которые, заметив их, пустились наутёк, ломая кусты. Пробежав за ними пару десятков метров, они наткнулись на канистры с керосином, брошенные поджигателями во время бегства.

Тяжело дыша, Лаура некоторое время всматривалась в пыль, поднятую злодеями, а потом выругалась:

— Проклятый La chота! Это его проделки! — прошипела она и плюнула себе под ноги. Затем, повернувшись к Люсу, тихо и покорно спросила:

— Как мне тебя называть?

— Называй меня Люс, то есть «свет». Мне в последнее время кажется, что это имя дали неспроста.

Лаура смотрела на него с восхищением. Все её шестьдесят лет не предполагали ничего подобного и вот теперь явилось настоящее предназначение.