Все молчали. Я вертел руну в пальцах. Металл был холодным, как горный лед, но под кожей чудился слабый… гул и лёгкое тепло? На мгновение показалось, что угловатый знак дрогнул.

– Веди, Алекса, – хрипло сказал я. – К Стаулусу. Видно, ты в этом деле больше нашего смыслишь.

Вечерний Викград дышал иначе. Факелы и масляные светильники бросали дрожащие тени на стены. Из распахнутых окон таверн лилась музыка – грохот барабанов, визг волынок, пьяные песни. Уличные лицедеи разыгрывали похабные сценки под хохот толпы. Воздух гудел от смеха, криков, звонких пощечин и запахов жареного мяса.

Фольквин глядел на это, разиня рот, да, по правде, мы все поглядывали, удивляясь: в наших-то захолустьях такого не было. А дамы… Их было столько, что взгляд путался в шелках и улыбках.

Наш черноволосый товарищ решил было познакомиться с одной благородной, да и та была бы не против, но в мгновение ока рядом появились двое стражников в кольчугах и с палицами. Разборка была короткой: пара серебряников в мускулистую ладонь сержанта – и дело улажено.

Алекса тихо подтвердила: преступный мир здесь – вторая власть. Тени лордов и тени воров сплетались в темных переулках.

Мы повернули за угол и вышли на очередную широкую улицу. Воздух здесь сперся от тяжкого духа свежей крови, жира и мяса, смешанных с запахом разлитого сусла. Под ногами хлюпала розоватая жижа. На скользком, залитом бурыми подтёками деревянном помосте метались две фигуры под дикий рёв толпы.

Муром – здоровенный детина с бычьей шеей и руками, покрытыми глянцевыми шрамами и свежими царапинами, – рубил тушу. Его широкий, залитый кровью тесак взлетал и с глухим чвяком вгрызался в плоть. Брызги летели на его пропитанный салом кожаный фартук, на забрызганные сапоги, на передние ряды зевак, вызывая визги и пьяный хохот. На его могучем плече болталась потрепанная волчья шкура – символ побед.

Больше всех за ним наблюдали благородные толстосумы, восседавшие на помосте. Хотели казаться ближе к народу, но держались на расстоянии. А вот их жёны и дочери явно оценили мясника.

Дикарь – щуплый парнишка с лихорадочно блестящими глазами – полная противоположность Мурома. Его тонкий, как жало, нож мелькал в пальцах с неестественной скоростью, не рубил, а выскабливал мясо до кости. Он не оглядывался на толпу, весь уйдя в жутковатую виртуозность. Кость под его ножом скрипела. Его руки по локоть были в липкой, темнеющей слизи, а на лице застыла маска холодной, хищной сосредоточенности.

Алекса стояла рядом, не мигая. Пальцы её впились в ладони до боли. В уголках глаз дрожали слёзы. Она вдыхала знакомый до тошноты запах – свежеразрубленной плоти. Запах потерянной жизни её отца. «Танец Мясников…» – прошипела она так тихо, что услышал только я. – Больше похоже на пляску упырей над падалью. Отец… он хоть не глумился. Она резко вытерла щёку тыльной стороной ладони.

– Вау! – Харберт присвистнул, толкнул меня локтем. – Вот это танец! Жаль, ставок не принимают, я б на тощего поставил – гаденыш юркий! Смотри, Альрик, как он косточку обгладывает – чисто крыса!

Герхард прищурился, следя за движениями дикаря: – Меньше движений, выше результат. Расчет сил.

Фольквин выглядывал в толпе девушек. – К чему вам это мясо, когда здесь столько красавиц? – он вытягивал шею и бегал глазами по толпе, пока не зацепился за дочку купца. Бледная кожа, в русую косу вплетена алая лента. Девушка это заметила, приподняла бровь и блеснула печальной, но надменной улыбкой, потом отвернулась и встала рядом с толстым, жрущим дымящиеся колбаски богачём.

Жиль крякнул, потирая живот: – Эх, молодость да удаль… Отрок ты бы так не заглядывался. Один раз пронесло, второй раз точно голову отобьют. Глянь лучше на этих мастеров. Я б так тоже смог. – Потом Жеребец двинул впереди стоявших доходяг своим животом и потянул за собой Фольквина.

Мастерство есть мастерство, – подумал я, глядя на кровавый спектакль. И смерть. Все в одном котле. Пойдем, – буркнул я. – Стаулус ждать не будет. Герхард пхнул в бок заворожённого Харберта.

Жилище Стаулуса было похоже на алхимический котел, выросший среди домов.

Внутри воздух был пропитан вонью – смесь уксуса, серы, свежих трав и чего-то сладковато-трупного. Стаулус, похожий на высохшую цаплю, затянутую в людское тряпье, сидел в кресле, укутанный в лоскутное одеяло. Его глаза, огромные и желтые, как у ночной совы, уставились на нас без эмоций. Алекса поздоровалась коротким кивком. Стаулус лишь хмыкнул.

Алекса кратко изложила суть. Я положил руну на стол, заваленный склянками, пергаментами и высушенными тварями.

– Хотим продать. Вещь диковинная. Ты знаток. Скажи – что дашь? Или что с ней делать?

Алхимик взял руну длинными, жёлтыми пальцами. Приложил к одному глазу, как монокль. Поскоблил ногтем, понюхал, затем швырнул в колбу с мутно-зеленой жидкостью. Та забурлила, выбросив клуб едкого синего дыма. Жиль, стоявший ближе всех, вдохнул – и закашлялся так, будто хотел выплюнуть легкие. Лицо его посинело.

– Проклятие! Духи гор… мстят! – захрипел он, выбегая на улицу. Харберт с руганью потащился за ним.

Алхимик же выхватил руну из жидкости и бросил её на стол под лупу.

– М-да… – прошипел он. – Серебро. Древнее. Почернело не от времени – от мощи. Подземной. Клан Черного Горна. Вязь старая… – Коготь ткнул в завиток. – Руна – не метка. Знак крови. Власти. Носил вождь. Или жрец. Пульсирует к земле клана. Горит при врагах. Крыса носила?

Я кивнул, волосы на затылке зашевелились.

– Странно… Очень. Клан Черный Горн – давно живет в этих окрестностях, даже раньше, чем здесь поселились люди.

Стаулус, видимо, заметил, как вытянулись наши лица, и быстро добавил:

– Хорошо, что у нас есть книги и архивные данные.

После этих слов он подбежал к огромному шкафу и достал оттуда большой фолиант.

Стаулус захихикал, обнажив почерневшие зубы, а потом закричал:

– Гримир! Падла толстожопая! Иди сюда, а то подолью в похлебку слабительного, из нужника не вылезешь до весны!

Фольквин тянулся к банке с чем-то похожим на лягушачью икру…

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, хлынула волна жара, пахнущего углем и раскаленным металлом.

Гримир – ниже Жиля, но шире в плечах вдвое, его руки были как кузнечные клещи, покрытые паутиной ожогов и синих тату-оберегов.

– Что ты орешь, старая кочерыга? – прогремел он. Голос – как обвал в горах. Увидев нас, нахмурился: – Кто такие? Чего надо?

Герхард уже листал дневник, карандаш скрипел:

Стопроцентный гном. Сила – видимо, большая. Борода опалена. Пахнет кузней… и грибным супом, что ли?

Гримир взревел:

– Какой я?! Да испепелят вас всех боги гном! – взревел Гримир, стукнув кулачищем по столу так, что склянки заплясали. – Я видел гномов! Пил с ними! Жил под горой полгода! Но я – человек!

– А бабка твоя? – ехидно вставил Стаулус. – Говорят, дед с гномьими бабами в пещерах шлялся…

Гримир занес могучую лапу на алхимика. Я шагнул вперед, заслонив Стаулуса.

– Интересно, но не по делу. Руна Гномья. Клан Чёрный Горн. Продать хотим. Знаешь что-нибудь или нет?

Гримир долго смотрел на руну, пыхтел, словно кузнечный мех. Потом заговорил тише, но весомее:

– Не показывайте кому попало. И не спрашивай о Черном Горне и гномах на рынке. Их враги… длинноухие черти и хвостатые твари… чуткие. – Он кивнул в сторону темных гор за окном. – А война под землей… она, бывает, прорывается наверх. Как гной из нарыва. Помочь ничем не могу. – А если уж очень надо – ищите Барнаскал. Местечко на востоке. Неделя пути. Там гномы иногда на поверхность вылезают. Торгуют. Покажите там. Может, купят. Может, что-нибудь расскажут. Ваша воля.

Вернувшись в «Кудлатого черта», мы застали Жиля, который, бледный как смерть, допивал третью кружку пива. Харберт свистнул так, что с потолка посыпалась штукатурка:

– Гномы, подземелья, война! Вот это приключения! Гномки, слыхал я, бородатые, но фигуристы! Как думаешь, Фольки?

Фольквин скривился, потом фыркнул и засмеялся, снимая напряжение. В нашей тесной горнице пахло теперь пивом, мясом и тайной Руны.

– Ладно, – начал я, развалившись на самом крепком стуле. – В любом случае нам здесь торчать ещё день, завтра – на рынок продавать трофеи, покупать что надо. Послезавтра – в путь. На Тхал. Хогарта добить. А там… видно будет. До подземной войны, думаю, еще успеем.

– А я б выбросил к чертям собачьим! – Жиль был бледен, как снег за окном. Пальцы дрожали, обхватывая кружку. – Алхимик – сам дьявол в ступе! И гном его подручный! Накаркает – гоблины! Хвостатые крысы! Война у нас под ногами! Надо бежать отсюда, пока не пришли! – Закончил он, стукнув кружкой по столу.

– Бежать некуда – нам нужны деньги, а ты не отработал еще потраченное на тебя, – бросил Герхард, аккуратно внося запись в свою книжку.

– Держим ухо востро. Руну не светим. Заключил я.

Фольквин молча теребил свой новый топорик. В его глазах, широко открытых, отражался не только страх, но и осознание: их бой в горах был лишь песчинкой в чужой, огромной войне, кипящей под землей.

Рынок наутро встретил нас гвалтом и запахом тысячи дел. Мы предлагали добычу скупщикам: гоблинские кривые ножи, куски кольчуг, несколько украшений, снятых с бандитов, ошейники гоблинов и ту самую вонючую шкуру крысы. Герхард вёл жёсткие переговоры со скупщиком.

– Железо ломаное… цена – серебряник за килограмм. Кольчуга рваная… пять серебряников. Цацки заберу по два за штуку. Шкура… – Он брезгливо ткнул в крысиную шкуру. – Рвань, вонь… пять медяков.

– Десять серебряников за всё железо, – парировал Жиль, не моргнув. – Восемь за кольчугу. По монете за украшение, так и быть, сделаю скидку, ты же потом втридорога продашь местным бабам. И одна золотая за шкуру. Диковинка. Алхимикам сгодится.

Торг длился долго. Подключился скрупулёзный Герхард. Пока они спорили, у меня было время осмотреться вокруг. Все спорили, трясли руками, кричали, обещали уйти, но не уходили.

Мой взгляд прилип к разыгрывавшемуся неподалёку спектаклю. Рядом с гильдейским домом за прилавком сидел толстый торговец. С ним препирался боярин в потёршемся бархатном кафтане. Видно было, что они друг друга знали, но яростно торговались. Внезапно боярин метнул свой тяжёлый, туго набитый кошель прямиком в лицо торговцу. Тот вскрикнул, отшатнувшись. Сочный шлепок, перезвон монет – несколько серебряников рассыпались по пыльным камням.

– Триста семьдесят три серебряника! Два резаных золотых! И медяк с дыркой! – проорал торговец, почти не глядя на рассыпавшиеся монеты. Губа пульсировала от боли, но в глазах горел азарт победителя.

Боярин зло осклабился:

– Угадал, прохиндей! Ха! Ладно, беру твои специи по двойной цене!

Вокруг тут же сгрудились зеваки. Кто-то с азартом объяснял вновь подошедшим правила «игры». Двое стражников лениво наблюдали.

– «Золотая пощёчина» … – тихо процедила Алекса. В её голосе звучала горечь. – Отец вспоминал. Когда Викград был вотчиной барона Кожедуба – гордеца и сквалыги, тот драл три шкуры со всех. Брал что хотел, платил пинками. Один старый торговец, отчаявшись, бросил ему:

– Ваша милость, коль скоро я угадаю, сколько в вашем кошельке монет до последнего гроша, заплатите вдвойне. Не угадаю – секите насмерть!

Барон, злорадно усмехнувшись, швырнул кошель старику в рожу – удар был такой, что кошель рассек бровь и выбил зуб. А старик, шатаясь, выпрямился, кровь сплюнул и хрипло выдавил:

– Сто семнадцать серебряников… да медяк с дыркой, перебитый пополам!

Так и было. Барон скрепя сердце заплатил. А после велел стражникам торговца до смерти выпороть плетьми на рыночной площади. Труп повесили на городских воротах вместе с тем самым кошельком. А у гильдии купеческой это со временем стало считаться проявлением истинной торговой доблести.

Я смотрел, как торгаш вытирал кровь узорчатым рукавом, корчил улыбку сквозь боль и подбирал деньги.

– Ловко он, да? – восхищённо прошептал Фольквин. – Как он так угадал? Словно волшебство!

– Глупость несусветная, – бросил я, – Хотя… чего ради чести да серебро не стерпишь! Многие на куда как худшее соглашаются…

В этот момент мимо, шурша дешёвыми шёлками, прошли несколько «весёлых девиц». Я и Харберт невольно проводили их взглядом. Только Алекса осталась безучастной.

– А того старика… правда убили? – дрогнувшим голосом спросил Фольквин.

– Лихо тряхнул! – Харберт заржал, но в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Вот только тронь кто меня так кошельком – я б ему не только рожу искривил, но и кошель этот… в одно место забил! Глубоко! Потом пусть ходит да звякает, как погремушка. Да заставил бы благодарить за науку… и компенсацию за обиду выплатить. Тройную! Честь – честью, а серебро – в кармане! Вот это добыча!

– Ты бы сначала перестал добро на выпивку да девок спускать, вот и настоящую добычу почуял бы! – раздался холодный голос Герхарда.

Жиль лишь улыбался, бережно подбрасывая монеты. – Духи нам благоволят, командир! Всё продали!

Фольквин купил круглый щит с умбоном. Кожаные наплечники и новый стёганый подшлемник.

Жиль обзавёлся кольчужной рубахой. Не новой, местами ржавая, с заплатами. Прикупил себе неплохой меч. На краю рынка нашёл бабку-знахарку и накупил у неё всяких оберегов из рябины: от сглаза, от злых духов, для удачи в бою.

– На всякий случай! Чтоб духи больше не цеплялись!

Харберт нашёл отличный табак и бурдюк крепкой настойки на лимоне. Так же пару кожаных наручей. Прочные, с железными заклёпками. Защита предплечий в ближней рубке. Потом увидел металлический подшлемник – простую железную полосу.

– Башка – одна. Подумал он.

Герхард взял запас тугой тетивы для арбалета, флягу какого-то горючего зелья и новые наконечники. А также напильник, маслёнку, запасные болты.

Я прикупил пару метательных ножей в ножнах на груди, качественную кожаную портупею для секиры, а то старый ремень лопнул ещё на перевале. Кольчугу.

Остальное пошло на запасы: сухари, вяленое мясо, соль, лук, чеснок, сало, запасные кожаные ремни, небольшой точильный брусок и крупы.

Вечером мы устроили пирушку в честь отряда и удачной торговли. Жиль орал похабные частушки. Фольквин пытался учиться танцевать, спотыкался и валился на пол. Харберт мерился силой с Жилем. Герхард вёл учёт выпитому. Алекса сидела чуть в стороне, улыбаясь редкой, но тёплой улыбкой, подшивая порванный рукав Харберту.

Казалось, на миг горечь и грязь отступили. Нужно было наслаждаться этим моментом, – подумал я и отхлебнул вкусного пива, закусив жирной ножкой томлёного кабана.

Глава 2: Деньги не пахнут

Утро впилось в виски тупой болью, как ржавый гвоздь. Все же лучше, чем просыпаться в канаве под птичьим благословением. Хотя нынешнее утро грозило заткнуть за пояс любую канаву.

Дверь горницы с треском распахнулась, впустив Биатрису. Хозяйка борделя и жена трактирщика – баба дородная, грудь как пушечные ядра, щеки пунцовые от хмельного румянца да вечного гнева. Шелк на ней скрипел от натуги.

– Валяетесь, сонное отродье! Кто тут главный? Мастер Ратибор приперся, терпения у него – с ноготь! А это что за… – Взгляд ее скользнул на спящего Жиля, зацепился за могучий торс, сбежавший из-под одеяла. В глазах Биатрис мелькнул знакомый огонек.

Жиль, будто почуяв опасность, вздрогнул, приоткрыл один глаз. Увидел нависшую над ним тучу в дешевом шелке – и взревел, как бык под ножом:

– Духи! Наслали троллиху проклятую! Это все из-за вашего каменного сглаза! – Он рванулся с лежанки, в одних портках, снося стул, и выкатился в коридор, оставив за собой шлейф проклятий и храпа испуганных соседей.

Биатрис фыркнула, но не стала гнаться. Ее взгляд упал на другое одеяло – оно ходило ходуном, подрагивая под аккомпанемент храпа. Я-то знал, что там был Харберт. Бедная женщина? Нет уж. Она сунула руку под грубое сукно… и ее пронзительный крик разбудил всех не только в нашей горнице, но, кажется, и во всей таверне. Она вырвала руку, сжимая в кулаке тот самый крысиный хвост.

Харберт проснулся мгновенно.

– Кто посмел тронуть мою добычу?! – Он рванулся вверх, как медведь из берлоги, сорвав одеяло. Один глаз, заплылый от сна, другой еле открылся, но сверлил Биатрис.

Вдруг его взгляд дико метнулся вниз, под одеяло. Лицо исказилось ужасом. Он впился пальцами в простыню и взревел:

– А-а-а! Где?! Она оторвала! Совсем оторвала! Чую – пусто!

Он лихорадочно зашарил руками под одеялом, потом замер, вытаращившись на Биатрис:

– Вон он – в ее руке! Верни, проклятая!

Биатрис остолбенела. Ее лицо, пунцовое от гнева, побелело. Рот открылся в немом ужасе.

– Я?! Я не… – начала она, но Харберт перебил, тыча пальцем в хвост:

– Держит! Держит его, похитительница!

Я лишь удивлялся, как Харберт быстро находил, что сказать. Хвост был всё таким же – кожистым, упругим, без малейшего признака тлена, будто только что отсечен. На нем даже запекшаяся кровь блестела странным маслянистым лоском. Он тряс им перед ее побледневшим лицом.

С яростным хохотом Харберт проворчал:

– Ну раз ты его так хотела – держи, памятка. Нечего хватать кого попало!

Харберт, закутанный в одеяло, встал и с неожиданной для его состояния элегантностью зашвырнул скользкий хвост ей на шею. Тот мерзко обвился, как живой. Потом похабно улыбнулся и проурчал:

– Тащи еще пива – теперь пить можно сколько влезет.

Будь она не управительницей борделя, наверняка б свалилась в обморок. А так лишь побелела, будто ее измазали мукой. Все проснулись. Алекса сморщила нос, словно учуяла тухлятину, но рука ее непроизвольно легла на рукоять ножа за голенищем. Фольквин же сглотнул, глядя на хвост, будто сейчас его вырвет.

Герхард, видимо, давно не спал. Он сидел на своем тюфяке; его странно широкие глаза, прищурясь, изучали происходящее. Когда хвост полетел на шею Биатрис, он встал, подошел. Не к хозяйке – к хвосту. Аккуратно, двумя пальцами, приподнял его кончик, отстраняя от дрожащего подбородка Биатрис. Принюхался. Моргнул. Достал из-за пазухи свою книжку и карандаш, облизнул грифель.

– Интересно, – пробормотал он сухо, водя карандашом по странице. – Ничего не разложилось. Наощупь упругий и теплый. Будто засолили, но тогда он бы деформировался. – Он бросил взгляд на меня, – Надо изучить при свете.

Герхард сделал еще пару корявых, но точных штрихов – явно набросок хвоста – и сунул книжку обратно, не сводя холодных глаз с женщины и ее ожерелья. Отвернулся и быстро улыбнулся – кажется, это заметил только я.

– Герхард деловито завернул рукава, растопырил руки и пошёл на Харберта.

– Надо осмотреть место увечья для точности.

– Отвали! – взревел Харберт, кутаясь в одеяло. – Это святое!

Биатрис стояла, вздувшись, как квашня. Сначала страх от прикосновения к мерзости, потом унижение от криков, теперь эта… запись! Ярость перехлестнула страх. Она сдёрнула хвост с шеи, швырнула его на пол с таким звонким шлепком, будто это была дохлая гадюка. Лицо ее пылало.

– Ты! – палец, толстый, как сосиска, ткнул в Харберта. – И ты, книжный червь! Чтоб вы все… – Она не договорила, лишь с силой плюнула на пол рядом с омерзительным трофеем и выкатилась из горницы, хлопнув дверью. Стены задрожали. Запах ее дешевых духов вместе с перегаром повис в воздухе.

Харберт смеялся так, что стал красным; даже Герхард смеялся. Я, Алекса и Фольквин переглянулись, улыбаясь.

Харберт плюхнулся на кровать, кутаясь в одеяло.

– Баба – огонь, – хрипло констатировал он. – И хвост… черт, а он и правда теплый. Герхард, ты что, реально бы зарисовал?

Арбалетчик стукнул его в ответ прямо в лоб.