– А знаешь, если бы я упал, то гоблины бы сегодня точно лакомились жеребятиной. Хорошо, я прикрыл твою здоровенную задницу… Хотя, по правде говоря, то как ты убивал гоблинов – надо было видеть! Ты там щит чуть не разбил об их тупые головы!

Я смотрел на Жиля и даже подготовился его останавливать. Но здоровяк хрипло засмеялся, потирая ушибленное плечо. Харберт усмехнулся, оглядывая их:

– Даа… Вы теперь не просто два сраных шахтёра из захудалой деревеньки. Вы теперь два сраных шахтёра, которые порубали гоблинов в капусту. Молодцы!

Бравада кончилась. Все устали. Жиль, бледный, отполз к скале, его трясло. Фольквин сидел, уставившись на свой окровавленный топор.

Тишина после боя стала гулкой, нарушалась только хриплым дыханием да потрескиванием костра, в который угодила часть крысы-погонщик. Вонь стояла невыносимая – смесь горелого меха, кишок и той сладковатой мерзости, что исходила от человека-крысы.

И тут Герхард, обычно молчаливый как рыба, сделал нечто неожиданное. Он подошел к еще дымящемуся трупу крысы, достал из-за пазухи свой дневник и карандаш. Присел на корточки, сморщив нос от вони, и принялся выводить на чистом листе корявыми, но точными штрихами. Не слова – рисунок. Неуклюжий, угловатый, но безошибочно узнаваемый: та самая крыса, в позе смерти, с зияющим рубцом от моего топора. Потом он тыкал карандашом в разные части эскиза, бормоча себе под нос сухо, словно зачитывая рапорт:

– Тут… удар топором. Рана глубокая, но она, сволочь, не сдохла сразу. Дрыгалась. Значит, бить надо либо сюда… – он черкал линию на шее крысы, – шейные позвонки. Либо вот сюда… – воткнул гриф в затылок. – Мозжечок. Наверняка. А вонь… трупная сладость плюс… грибная гниль. Хуже дохлой коровы в июле.

Харберт, драивший древко копья снегом, фыркнул:

– Ты что, анатомию крыс изучаешь, книжник? Или рецепт пирога из нее выдумываешь?

Герхард даже бровью не повел, продолжая ковырять карандашом. Нарисовал рядом кривую рожицу гоблина. Беззвучно шевеля губами, вывел:

Данные. Для отчета. Какие бывают твари. На будущее. Надо знать, куда бить, чтоб не тратить силы. И чем пахнет, чтоб чуять заранее. Все ж лучше, чем в жопу тыкать пальцем. Он оторвался на миг, его странно широко расставленные глаза скользнули по нам.

– Гоблины. Ошейники железные. Серо-бурая шкура. Грудная клетка слабая. Запах: мокрая шерсть, плесень, фекалии.

Мы все переглянулись. Раньше Герхард ограничивался цифрами и списками. Зарисовки существ? Да еще и над теплым еще трупом? Это было… ново. И леденило душу.

– Ладно, знаток, – я подошел ближе, чуя, как вонь въедается в ноздри. – Отложи зарисовки. Помоги снять все, что хоть грош стоит. Эти твари – наша добыча. Хвосты, когти… Шкуру крысы, если цела.

Герхард кивнул, спрятал дневник, и мы взялись за дело. Я достал из ножен на поясе короткий, кривой нож с костяной ручкой – скорняжный, для шкур. Вонзил его под грубую кожу крысы, повел вниз со звуком рвущейся парусины. Внутри пахло еще хуже – кислой желчью и гнилыми грибами. Это было мерзко.

Жиль, бледный как снег, рухнул на колени, его вырвало желчью прямо на сапоги, пока он крестился дрожащей рукой. Фольквин, позеленев, уткнулся лицом в мерзлую землю, плечи дергались.

– Духи! Чистые духи! – захлебывался Жиль. – Наказание…

Харберт же, напротив, взялся за дело с мрачным азартом. Он ловко отсек длинный, лысый крысиный хвост.

– Эй, Фольки! – гаркнул он, осклабившись. – Лови подарочек! За то, что духов на нас накликал! – И швырнул скользкий хвост прямо в лицо приподнявшемуся парнишке.

Фольквин вскрикнул от омерзения, отмахиваясь. Харберт залился своим грубым смехом. Жиль лишь мрачнее сжал губы, вытирая рот рукавом.

Пока мы с Герхардом, стиснув зубы, разделывали крысу. Её шкура местами уцелела, хоть и была в ужасном состоянии, он тихо комментировал:

– Видишь, Старые раны… Вот – след от топора. Старый, глубокий. Зарубцевался. А это… похоже на колотую. Мечом? Копьем? Тоже затянулось. И ожог… странный. Не похож на костровый. Словно… кислотой. И все зажило. Тут… живучесть дьявольская. Как это называется? Ребенегация? Нет, но на них всё заживает как на собаке или как на Харберте.

Я видел. Шрамы были уродливыми, но старыми, как сама гора. На гоблинах – только свежие раны да грязь. У крысы же на поясе висел маленький, грубо сшитый из кожи кошель. Герхард распорол его ножом. Внутри – горсть сухого мха, пара странных черных грибов… и кусочек камня. Вернее, руна. Резной знак, вправленный в серебряную оправу, почерневшую от времени. Геометричный, угловатый узор.

– Гномы… – выдохнул я. Картины подземной войны всплыли перед глазами. Не просто слухи.

Разделывая вонючую тушу крысы, я ловил себя на мысли: Убивать этих тварей проще. Чем людей, хотя они были намного опасней. Эта мысль была удобной. Слишком удобной. Я резко провел ножом, отсекая лапу, будто отрезая и эту мысль.

Пока мы возились с крысой, Жиль и Фольквин отошли подальше, к скале. Харберт же, швырнув труп гоблина в сторону, вдруг замер. Под телом тощего раба тускло блеснуло что-то. Не кривое железо, а гладкая сталь. Харберт поддел труп носком сапога:

– Ну-ка, поглядим, что ты тут припрятал, солнышко.

Гоблинский нос шлёпнул по камню. Харберт выдернул из-под трупа короткий, но тяжеловатый клинок. Лезвие – темное, матовое, словно вороненое. Рукоять – из темного дерева, без украшений, но ложилась в ладонь как влитая. На каменной гарде – те же руны, что и на нашей находке.

– Черт возьми, гномья работа, – проворчал Харберт, испытывая баланс. – Тяжеловат, видимо у гномов руки сильнее, но сталь – песня. – Он чиркнул лезвием по валуну. Сталь звенела чистым тоном, не оставив царапины.

Герхард, вытер руки о снег, оставив кровавые разводы. Достал книжку. Прищурился, разглядывая клинок:

– На лезвии, у острия… выщерблина. Глубокая. И бурая субстанция. Не кровь. Не слизь. Неизвестно. Клинок… высокого качества. Гномий. Как попал к рабу? Трофей?

Гномья руна на клинке была не просто знаком. Она была историей, выкованной в стали – напоминанием о войнах под горами, о пламени кузниц и ярости павших кланов.

– Думаю, я заберу это себе, а то бывает, когда подходят близко, работать копьём становится неудобно, – немного смущаясь, сказал Харберт, но потом сунул находку за пояс и в шутливой манере продолжил. – Хоть что-то дороже гоблинского дерьма на палке. Возмещение за вонь и потраченные нервы.

Я кивнул. Спорить не было смысла – клинок действительно просился к нему. И вопросов добавлял больше, чем ответов. Еще одна ниточка к войне под землей.

Жиль косился на руны, как на чумную язву.

– Гномья проклятущая цацка. Не к добру. Зачарованное железо… не для смертных.

Сбросив трупы в пропасть, мы улеглись спать. До рассвета – считанные часы.

Наутро, под хмурым небом, я разложил трофеи на растоптанном снегу. Отряд обступил полукругом. Герхард достал новую, толстую тетрадь в кожаной обложке.

Харберт свистнул, пораженный:

– Да ё-моё, где ты это откопал?

Герхард, медленно подняв взгляд, чуть дрогнул уголком рта:

– Учёт – основа выживания. Я не проматываю всё на дешевое пойло. Счетоводство. Оружие против хаоса. Записал: Траты Харберта на девиц – минус 7 серебра.

Харберт поднял руки в мнимом страхе:

– Типун тебе! Вопросов нет!

Потом решил сгладить обстановку и сказал:

– Это как хорошая попойка в тёплой корчме. Чтоб знаешь похмелье утром, голову разбивало. Вот попойка – это учёт, а похмелье – это битвы!

Я начал:

– Шкура Крысы-погонщика. Рвань. Но большие куски целы. Продадим в городе. Серебряная оправа с руной – моя. – Я поднял камень. Странная теплота пульсировала в ладони, в такт сердцу. Он словно тянул руку… не к Викграду, а назад, к горам.

Харберт присвистнул:

– Горячий, а? Может, крыса им грелась?

Но шутка повисла в воздухе. Я судорожно сжал руну, Жиль отполз подальше, Фольквин замер. Камень был не просто теплым. Он жил. Яростно, чуждо. Я завернул его в толстую кожу, сунул на дно мешка. Тепло пробивало и кожу, и сукно.

– Крысиный хвост… – я протянул мерзкую веревку Харберту. – Твой трофей. Сохрани до борделя – баб пугать будешь.

Все хрипло заржали. Харберт принялся скакать вокруг костра, размахивая хвостом, как знаменем.

Герхард монотонно бубнил, записывая:

– Шкура крысы. Состояние: плохое. Оценочная стоимость: 20 серебряников. Руна в серебре. Продать трудно. Оценочная стоимость: 50 серебряников. Хвост крысы. Редкость. Оценочная стоимость: 5 серебряников. Железо гоблинское: 11 единиц. Вес: ~5 кг. Цена лома: 10 серебряников. Мелкие монеты: 7 серебряников. Медная блямба: 2 серебряника. Итого в общак: 19 серебра. Боевая добавка: 5 серебра на брата. Расход: 30 серебра. Остаток: 64 серебра.

Он отсчитал каждому пять монет. Тяжелые, холодные кружочки смерти.

Фольквин взял их дрожащими пальцами, сжал в кулаке до хруста костяшек. Его глаза, вчера полные ужаса, горели новым, жестким огнем. Он выжил. Убивал. Получил плату кровью. Кивнул мне – коротко, по-солдатски. Долг «спасибо» был оплачен серебром. Теперь он был свой. Навсегда.

Жиль бормотал проклятия, крестясь, но сунул серебро в потайной карман. Пальцы дрожали от омерзения, но, когда металл звякнул о металл, в его взгляде мелькнула жадная искра. Он был жив. Рубился. Получил награду. Он больше не косился на Фольквина – теперь они были связаны кровавой монетой.

Харберт звякнул монетами, подбросил, поймал. Усмешка была жесткой, усталой. Он потрепал Фольквина по плечу:

– Ну что, шахтёр? Будешь знать, как духов на свою башку накликать!

Фольквин лишь мрачно хмыкнул, но не отшатнулся.

Герхард бесстрастно убрал свою долю. Пальцы на миг коснулись кармана с зарисовкой крысы. В обычно пустых глазах мелькнул азарт охотника. Он сунул книжку за пазуху, взялся за арбалет – следующий болт важнее философии.

Я перекатывал серебряк в ладони. Холодный. Тяжелый. Цена гоблинской слизи, крысиной вони, ночного кошмара. Цена командования. Они глядели смерти в глаза, получили первые шрамы и первые кровавые монеты. Теперь они были не сброд. Они были «Черными Вепрями». Вонючие, перепачканные, но свои.

Мы столкнули останки крысы в костер. Черный дым столбом врезался в серое небо – жертва духам? Очищение? Плюнул в пламя и про себя проговорил, что ни черта я в это не верю. Но тяжесть на душе была и не от дыма. Потом свернули лагерь молча, быстрее. Дорога вела в Викград. К пиву, рынку и, наверное, разгадке руны. Спуск с перевала давался легче, но груз за спиной – не только трофеи. Что-то тёмное было под горами.

1.3. Большое дело, большого города

Как только мы спустились на равнину и увидели Викград, Харберт плюнул на заиндевевшие сапоги:

– Чтоб тебя, город! Пива! Баня! И чтоб баба – теплая!

Его голос хрипел от мороза и усталости. В городе была одна большая корчма и по совместительству бордель – «Кудлатый чёрт и его жена». Хозяин, чье лицо напоминало смятый чернослив с парой угольков-глаз, лишь кивнул на наши заляпанные грязью и кровью рожи, махнув рукой вглубь заведения. Воздух внутри был сизым от дыма очага и трубок, густым от запаха пива, похлебки с луком и жареного мяса. Лавки – грубо сколоченные, липкие от пролитого сусла. На стенах – картины и зарубки от драк. То тут, то там скользили девушки.

Но после гор, гоблинов и ледяного ветра – это был бальзам для костей. Особенно баня. Клубящийся дубовый пар обжигал лицо, веники хлестали по спине, смывая черную корку пота и крови.

Нас приняли как родных. Копченые свиные ребра с хрустящей шкуркой, горшок тушеной говядины с кореньями и бочонок крепкого, ячменного пива исчезли с пугающей скоростью. Челюсти ныли от жевания. Воины, размякшие от тепла, пищи и хмеля, начали клевать носами. Я отпустил их спать, а сам, отяжелевший, с туманом в голове, но с зудящим беспокойством, побрел на рынок. Там всегда околачивались те, кому была нужна работа, в том числе и ратная.

Викград дышал. Мощеные улицы виляли меж домов с резными коньками на крышах. Рынок на центральной площади гудел, как улей. Воздух дрожал от криков торговцев, ржания коней, звона кузнечных молотов и десятков запахов: дымных колбас, свежего хлеба, воска, конского навоза и пряных трав. Герб города – волчья голова на золотом поле – поблескивал то на щите стражи, то на вывеске менялы, где золото было потерто до меди.

Вот она, жизнь наёмника. Площадь «воинов» встретила чавкающей грязью под ногами и запахом дешевого перегара. Одни калеки клянчили монету, другие – с горящими безумием глазами – сулили золотые горы.

Контрастом цвели ряды с булками, медовыми пряниками и глиняными кувшинами, наполненными полевыми цветами. Мимо, словно лебеди, скользили благородные девицы в узорчатых свитках, сопровождаемые тучными слугами. Некоторые бросали на меня долгие взгляды из-под ресниц, шептались. Мужественности, видимо, прибавилось – шрамы на лице, стальная секира за спиной, волчий взгляд после гор. Лесть была приятна, но бесполезна. Голова гудела от безнадеги поиска. Я плюнул в лужу, попав точно в отражение герба на вывеске менялы, и поплелся обратно в корчму, тяжело рухнув на продавленный диван в нашей нанятой горнице.

Герхард и Фольквин сидели на полу, бросая кости. Перед молодым шахтером росла жалкая горка медяков – его проигрыш. Арбалетчик, не отрываясь от игры, бросил через плечо:

– Ну что, готовить на кого бумагу?

Я раздражённо ответил:

– Конечно, целых две. Нет в этом городе настоящих мужчин, а какие есть – на них у нас денег нет.

Я схватил кружку пива и, отхлебнув, расстроился, что оно было тёплым. В этот момент дверь с треском распахнулась. Харберт, запыхавшийся, с глазами, горящими азартом лесного пожара, влетел в комнату.

– Нашел! – выпалил он, хватая меня за плечо. – Клянись, Альрик, возьмешь! Клянись бородой деда!

Как помните, в городе не было достойных мужчин. Так вот, зато была девушка – дочь мясника. По словам Харберта, воспитывал её один отец, мать сбежала, как только родила. Отец любил её больше всего на свете, сам был мясником и учил её тому же. Мало-помалу насобирали они на мясную лавку. Правда, старик скончался по неизвестным причинам, а лавку сожгли конкуренты.

Алекса узнала, кто это сделал, и так отмудохала их, что те ходить до сих пор не могут, да ещё и поговаривают, что она с мясницким энтузиазмом что-то им подрезала. Парни оказались обидчивые и наняли местных бандитов её убить.

Конечно, после услышанного я ожидал увидеть всякое, но Харберт буквально втолкнул в комнату девушку. Крепкая, как молодой дубок. Руки – в царапинах и мелких шрамах, волосы цвета спелой пшеницы заплетены в тугую косу, лицо – скуластое, решительное. Глаза – холодные, как озера в ноябре, но с искрой внутри. Пахла она дымом, свежей травой и чем-то пряным – можжевельником или тмином.

Она ткнула большим пальцем себе в грудь, её глаза горели холодным огнём:

– Я хочу к вам в отряд. Никогда не сражалась, но думаю смогу быстро научиться. Голос звучал ровно, но под этой уверенностью клокотал гнев – гнев на сожженную лавку, на убитого отца. Теперь она шла в мир, где правила писала сталь и кровь. – Мясо разделывать умею – чисто, быстро, до косточки. Кашу сварить, портки залатать – тоже. Я росла считай одна. Места не прошу. Скажешь «нет» – уйду. Скажешь «да» – докажу. В последних словах она дрогнула, как натянутая тетива.

Первая мысль была простой: Харберту пригляделась девчонка, одного дня им не хватило, и так как они были оба молодые и влюблённые, он предложил ей разделить с ним судьбу наёмника. Ну и, придумав легенду, пришли в отряд.

Но по виду Харберта мало верилось, что он мог подобное придумать. Да и взгляд девчонки говорил о многом. Жиль фыркнул, Герхард поднял удивлённо бровь, а Фольквин не сводил с неё глаз. Я кивнул и сказал принимать ее: – Какой бы боевой она ни была, в городе ей точно не выжить, а вот в нашем отряде может пригодиться.

После того как Герхард вписал в свою книгу корявую метку, мы двинулись на рынок за снаряжением. Нашли лавку старого доспешника. Алекса примерила стеганку, поверх – добротную, хоть и потертую кольчугу с короткими рукавами, на голову – простой черепник с наносником. Собирали мы её всем отрядом. Она мало что понимала, но держалась молодцом. Стояла неподвижно, лишь пальцы теребили край стеганки, пока мы спорили. Копье выбрал ей Харберт – не алебарду, а длинную пику с ясеневым древком и широким, как ладонь, наконечником.

– Тыкать из-за спин надежнее, – пробурчал он, тыкая пальцем себе за спину.

Да уж, белокурая девушка в броне и с развивающимися волосами выглядела, так скажем, особенно.

Но внутри неё было всё иначе. Алекса скользнула взглядом по своим рукам. Они умели разобрать тушу быка за час, но смогут ли они держать копье так же твердо? Смогут ли убивать? Мысль вызвала не страх, а странное онемение. Разделка была ремеслом, здесь же пахло настоящей смертью.

Пока Герхард торговался с кузнецом за пряжку для ее наплечника, Алекса поймала на себе восхищенный взгляд черноволосого парня. Она нахмурилась. Ловким движением достала из-за голенища сапога узкий, отточенный нож, подцепила им болтающийся ремешок на только что полученном наплечнике, туго затянула его и перекусила лишний конец зубами.

Жиль невольно отпрянул. Харберт же смотрел на нее не с вожделением, а с мрачным одобрением, как на хороший, острый топор.

Позже договорились:

– Кто тронет без спроса – начал я, но Харберт перебил, похлопывая по рукояти топора:

– получит в бубен. Только если ей самой кто не приглянется.

Почти все отреагировали как-то холодно, один Фольквин возмущался – видно, понравилась.

Оставалось время и нерешённые дела. На столе, среди залитых пивом кружек и объедков, лежала руна. Почерневшая серебряная оправа обвивала угловатый знак, который слабо пульсировал в такт трепету пламени свечи – тускло, неровно, как больное сердце.

Харберт тыкал в нее грязным пальцем, заставляя пульсацию участиться:

– И зачем мы эту дрянь тащили? Продать? – Он фыркнул, брызгая слюной. – Серебра тут на грош, да и знаки… тьфу. Не то руны гномьи, не то паучки накакали. Хлам. Хотя… – Он подмигнул. – Дырку просверлю – да любой девке на шею. Пусть щеголяет!

– Не паучки, – поправил Герхард, не спеша вылавливая последние куски жилистого мяса из миски. Голос его был ровным. – Гномья вязь. Знак рода. Или цеха. – Палец, измазанный жиром, ткнул в один из завитков. – Похоже на горн. Значит, кузнецы. Воины. А вот этот зигзаг… – Он провел мокрым пальцем по запотевшему дереву стола, оставив мутный след. – Река подземная? Шахтный штрек? Всяко может быть, надо человека, знающего найти.

– Река в жопе у тролля! – Жиль нервно отодвинулся, будто руна была гадюкой. – Выкинуть! Вещь из подземелья, чужая! Беду накличет! Смердящая!

– Да тебе лишь бы выкинуть, не зря тебя жена пилила, хотя в этом вы бы точно посоревновались. Если твои духи будут слать на нас полудохлых гоблинов и таких же погонщиков крыс, я буду не против, – огрызнулся Харберт, отпивая пиво. – Альрик, давай к знахарю снесем? Или к кузнецу-оружейнику?

Алекса, до этого молча наблюдавшая за разговором, подвинулась, отложив тарелку:

– Вам… – тихо начала она, откладывая кость. Все повернулись. – …может помочь Стаулус. Алхимик. Скупщик диковин. Знает цену всему – от корня мандрагоры до слезы утопленника. Ярмарочные торгаши зовут его Стаулсом-Совиным Глазом. Отец помнил его старым. Я ему говядину носила… до того. – Голос ее дрогнул, но она продолжила твердо. – Он знает. И язык держит. За серебро. При нём кузнец Гримир работает. Говорят, с гномами пиво пил да под горой жил. Хоть мало кто верит.