– Пару батраков уже потерял. От одного только клочья кожи да кишки, намытые у стока, нашли. От других – и того меньше. Надо прочистить. Выкурить эту погань. Уничтожить. Цех заплатит двести пятьдесят серебром. И все, что на дне найдешь – твое. Там монетки, колечки народ теряет… да и от тварей что останется, может, знахарь или алхимик даст что. Заинтересовало? Или брезгуете?

Вонь воображаемой канализации отбивала всякое желание. Работать в дерьме, да еще с риском быть съеденным… Двести пятьдесят. И добыча. В голове мелькнули лица: Харберт, который взвоет от одной мысли о дерьме; Жиль, начнет креститься и вопить о духах нечистот; Фольквин – побледнеет и вывернет душу; даже непробиваемый Герхард сморщит нос. А для Алексы – это будет не самое лучшее боевое крещение. Но звон серебра перекрывал внутренний стон. Наемник без работы – бродяга с железом. Тем более, нужно было заработать как можно больше перед уходом из города, купить припасы.

– Расскажи о нечисти подробнее, Ратибор, – процедил я, сдунув пену с пива. – Как кусаются?

Ратибор поморщился, будто от зубной боли.

– Там много всякой твари, и хрен знает, почему они так расплодились. Я расскажу про тех, кого сам видел. – Он сделал еще один укус горячего мяса и жадно запил пивом, охая, остужая куски во рту. Проглотил и продолжил: – Склизкие твари. По пояс человеку, но горбатые, на четвереньках шаркают. Глазенки – черные бусинки, злые-презлые. Рот – щель до ушей, зубы – иголки мелкие. А спина… – Он содрогнулся. – Вся в пузырях, желваках гнойных. Кидаются из темноты, кусают… а эти их пузыри – пшикают какой-то дрянью! У парней после – язвы, как ожоги, рвота, лихорадка! Один чуть не ослеп! Вонь от них – хуже дохлой крысы в дегтярной яме! Слышишь? Шлепают и шипят тихо, булькают…

Он швырнул на стойку туго набитый, звенящий мешочек. Звук серебра был чистым, как удар меча о щит в тишине.

– Пятьдесят сейчас. Аванс. Занесете погань в землю – получите остальное. И дно – ваше. Свечи, шесты крепкие для пробки, масло для факелов – дадим. Решайся, наемник. Солнце клонится, а в Жиле темно всегда.

– Ты человек деловой, и я люблю деловой подход, – ответил я. – Веди к своей жиле. Прежде чем соглашаться, нужно осмотреть место. Дело – дрянь, но упускать не хочется. Может, я искал способ отказаться.

Старшина кивнул и даже улыбнулся. Мы вышли на улицы Викграда. Шел дождь. Улицы превращались в смесь грязи и потоков воды. Но мы уходили от толпы, оставляя ее позади.

Вход в вонючую жилу находился за пределами плотной городской застройки, в ремесленной слободе, но самый гнусный Кожевенный ряд был в притык у реки Валюй, где чадили трубы и вонючие испарения валили из отдушин красилен и дубилен. Воздух здесь был густым коктейлем из едких химических испарений, гниения и… непередаваемой вони человеческих отбросов. Прежде чем мы увидели зияющий, как рот демона, арочный вход в коллектор, нас встретило зрелище, добившее последние остатки оптимизма.

Огромная свалка. Горы гнили: кости, покрытые сизым налетом; ржавое железо; прогнившая ткань; неопознанные органические массы. На этом фоне копошилась жизнь – жалкая, отчаянная. Стихийный рынок нищих. Торговцы, больше похожие на трупы, сидели прямо на прогнивших ящиках или остовах павших лошадей. Товар: доспехи, содранные с мертвецов – со следами ржавчины, вмятинами и бурыми пятнами засохшей крови; куски мяса сомнительной свежести, кишащие личинками; склизкие, ядовито-яркие грибы; странные железки непонятного назначения. Покупатели – тени людей: нищие с пустыми глазами; воры с бегающими взглядами; беглые рабы с клеймами под грязью. Воздух вибрировал от воя голодных псов, грызущихся за обглоданные кости, гнусавых выкриков торговцев и непрерывного, тоскливого плача копошившихся в мусоре детей. Вонь была неописуемой – сплав разложения, химической гнили и человеческого отчаяния.

– Ненавижу города, – сплюнул я, шагая рядом со старшиной цеха. – Вот во что они людей превращают.

Ратибор кивнул в сторону трех фигур, закутанных в капюшоны. Я их тоже заметил.

– Вор привел молодняк отрабатывать навыки на этом отребье. Будьте в канализации внимательнее. Говорят, у них там что-то вроде убежища, а еще клады оставляют. Заметишь где-то луну с крестом – где-то рядом прирыто награбленное.

– Почему никто ничего не делает с этим? – спросил я, удивленный масштабом отчаяния. Даже в самых голодных деревнях не видел такого.

Ратибор усмехнулся:

– А что бы ты сделал с ними? Раздал денег? Дал каждому жилье? Они ничего из этого не заслужили. Светлейший Свен, правящий городом, хотел решить с ними вопрос по-хорошему. – Старшина остановился, пнул крысу, пробегавшую через дорогу, и продолжил. – Построил общественные бани, открыл солодовни для работы, а кому не хватало места – предложил работать у меня или на фермах. Из всей этой кучи «отчаявшихся и бедненьких» не оказались прохвостами, ворами, алкоголиками, насильниками и убийцами лишь единицы. Те, кстати, до сих пор у меня работают.

– Ублюдки, которых я приютил, получив плату за работу, пошли в кабак. Возвращаясь в цех, схватили двух девчонок, что поздно гуляли. Изнасиловали, порубили на куски и сбросили в чан для дубления. Но ты хочешь спросить, как мы их, етить, поймали? – Ратибор обходил лежавших нищих, а иногда наступал прямо на них, не обращая внимания на ворчание. – Если бы они работали нормально, то знали бы, что бригадир назначил именно тот чан на чистку в тот день. Ну и когда мы слили отработанный раствор… обнаружили останки. Дальше они сами раскололись.

Старшина сглотнул и глубоко втянул воздух. Я так сделать не смог и прижал рукав к носу. Ратибор развернулся прямо в жидкой грязи, брызги полетели в лицо какого-то торговца гнилым мясом. Тот начал бубнить, но, увидев Ратибора, замолк. Старшина продолжил:

– И это только то, с чем столкнулся я. А подобное… – Он провел пальцем по шее. – Светлейшему Свену поступали жалобы, и он решился на жестокий, но как по мне, нужный шаг. Если выйти через Северные ворота и пойти в сторону Биркена, увидишь храм, огромный, из черного гранита. Это было их пристанище. Начались рейды. Основался орден «Белой Длани». Они действовали от лица Свена. Возглавил их бывший монах Храма Грома. У него умерла вся семья от костной лихорадки, которая тянулась отсюда, и спасти он никого не смог. Вот и разочаровался в вере, что ли. Брат Маркус проповедовал, что Магия – это не инструмент, а живая, разумная и злая сущность, паразитирующая на мире. Она проникает в людей, предметы, места, искажая их и сея болезни, безумие и смерть. Правда, при обысках обнаружилось столько всего… что больше вешалось, сжигалось или умирало под пытками, чем отправлялось на исправительные работы. – Ратибор замолчал. Я ловил на себе недобрые взгляды из толпы. Где-то кто-то кричал. – Но знаешь, дерьма в городе стало меньше. Стало не так страшно выходить на улицу. Ну, а тех, кого все же отвели в последнее пристанище… Там, монахи сейчас варят неплохой эль «Огненная кара». Кажется, они туда добавляют перца… – Он даже зажмурился. – Знаешь, в чем ирония? «Белая Длань» наполнила храм до верху сухими ветками, соломой, навозом и всем остальным, что хорошо горит… и подожгла. Вонь застилала город неделю, крики были слышны отовсюду. Но не все сгорели. Многим удалось спастись. А были те, кто не просто умер…

Мы стояли на полуразрушенном деревянном помосте – наверное, когда-то это была украшенная набережная. Теперь под ней кишела жизнь, а набросанный мусор образовал нечто вроде острова, отвоевав место у воды. Скажу, что видимо, этот Свен – не самый тупой правитель. Да, город сваливал мусор в реку Валюй. Но место выбрали не просто так – в естественную широкую заводь, где течение почти замирало. А чтобы основная масса хлама не уплывала дальше, в чистое русло, перегородили вход в заводину частоколом из толстых бревен. Сквозь щели просачивалась вода, но крупный скарб – дохлятина, тряпье, кости – застревал, накапливаясь тут вонючей плотиной. Ниже, где заводина сужалась обратно в реку, натянули плетеные из лозы сети – ловить то, что просочилось. Власти говорили, что так река не засоряется ниже по течению, где берут воду для скота да огородов, да и беднякам проще ковыряться в отбросах, когда они не разнесены по всей реке. Но Ратибор только хрипло хмыкнул, глядя на черную жижу у наших ног: частокол давно подгнил и покосился, сети висели рваными лохмотьями, а вонь стояла такая, что слезились глаза. Главное, что в сам город, к домам богачей, эту помойную реку не пускали.

Ратибор шлепнул меня по плечу, его толстый палец указывал в гущу мусорного острова:

– Гляди.

Сквозь толпу нищих, словно призраки, брели обожженные человеческие фигуры, но лишенные воли, разума. Кожа – землисто-серая, обтянувшая кости, покрытая струпьями и следами страшных ожогов. Глаза – мутные, бездонные колодцы пустоты. Они шаркали ногами по отбросам, издавая тихие, хриплые стоны – не от боли, а от немого ужаса небытия. Один из них, старик в лохмотьях, бывших когда-то одеждой крестьянина, наткнулся на кого-то из живых нищих. Тот дико закричал, ударил существо палкой, оторвав ему голову, и швырнул ее в сторону. Когда нищий скрылся, обезглавленное тело встало и, шатаясь, побрело дальше, из обрубка шеи сочилась черная, густая жижа.

– Вот оно. Рожденное ненавистью проклятие жителей этих мест. «Стойкие» – мы их так прозвали. Когда эти уроды повылазили из того пылающего храма… «Белая Длань» быстро наделала в штаны. Жители подняли крик – все же это было слишком жестоко, даже для них. В итоге Свен выделил это место, как сраный королевский заповедник для нежити. Всё под стражей, но дырявой. Ходит кто хочет и творит что хочет. Главное – в город они не лезут. Вот и думай теперь, наемник. Идем к Жиле?

Я кивнул. Сколько всего творится… Всё чаще мне приходилось думать только об отряде.

Ратибор, не обращая внимания на мертвецов и нищих, уверенно шёл к огромной, почерневшей от времени и нечистот каменной арке. Из нее вытекал мутный, густой поток, кишащий какими-то белесыми червями. На влажных стенах вокруг входа виднелись липкие, желто-зеленые брызги и глубокие царапины. Воздух здесь был не воздухом, а ударом – смесь испражнений, гниющей органики, химикатов и чего-то неописуемо сладковато-трупного.

Я смотрел в эту тёмную дыру и решился: работа есть работа. Повернувшись к старшине и схватив его за плечо, чуть сжав пальцы, я выдвинул условия:

– Аванс – семьдесят серебряных. И давай без медяков. Завтра у входа пусть нас ждут твои люди со снаряжением. Решим твою проблему и перебьём всё, что там шевелится. А ты после не забудь рассказать про Чёрных Вепрей.

Ратибор крякнул, будто подавился костью, оскалился и кивнул. Его глаза блеснули – дешево отделался.

– Парень, ты мне нравишься. Наглый, конечно, но без этого не прожить. Ладно, добавлю двадцатку от себя. Тем более в это дерьмо даже за тысячи здоровый человек не полезет. – Старшина отсчитал ещё монет. Посмотрел на меня с лёгким сожалением и сочувствием: – Если останешься инвалидом – приходи ко мне, дам работу. Я засмеялся, но он, видимо, не шутил.

***

Было приятно вернуться в город. Сейчас «Кудлатый Чёрт» казался лучшим местом на земле, хоть запах помойки въелся в меня намертво – я ощущал его даже на нёбе. Чтобы перебить вонь, заказал ячменной водки с мёдом и судака с овощами в сметане. Конечно, после того как я увидел, где его могли выловить, аппетит поубавился. Но нужно надеяться, что рыбу ловят выше по течению.

Еду принесли в горницу. Там были только Харберт с Герхардом. Остальные ушли побродить по рынку.

– Ну что, – начал я, – есть работёнка. Но прежде чем о ней говорить, давайте поедим и выпьем!

Харберт быстро глянул на меня:

– От тебя несёт за версту. Хотя от еды и выпивки я отказываться не буду. Предложение будет скверное, зуб даю. – Он щёлкнул по зубу пальцем. Подошёл и сел за стол, разливая по рюмкам водку.

Я поймал взгляд Герхарда. Он сидел в углу, его глаза блуждали по страницам потрёпанной книжицы, пальцы нервно перебирали карандаш. Руна, завернутая в промасленную тряпицу, лежала рядом, словно нарыв на столе.

Харберт уже погрузил пальцы в одного из судаков:

– Дорогой мой друг, меня абсолютно не волнует, что я съем и выпью больше тебя. Но, кажется, наш командир хочет предложить такую пакость, что мне нужна твоя страшная рожа, которая скажет умную тягомотину, и мы пойдём кого-нибудь убивать.

Герхард улыбнулся и подошёл к общему столу. Я поднял рюмку:

– За нас! – Спирт обжёг горло, но для меня это было спасением – вонь убрало как рукой, а белое мясо рыбы под сметаной смягчило горечь.

Герхард не отрывал от меня взгляд, да и Харберт стал меньше чавкать.

Нечего тянуть.

– Когда я говорил «грязная работа», я имел в виду буквально: грязь, нечистоты, трупы и ещё куча всего. Нас нанял старшина цеха красильщиков и дубильщиков. Нужно залезть в подземный сток и, как бы это ни звучало, прочистить его от засора и всякой гадости, которая там живёт и нападает на людей вокруг.

Харберт застыл. Герхард же достал тетрадь и начал записывать.

Под скрип карандаша в горницу ввалились смеющиеся Жиль, Фольквин и Алекса, которая наконец стала улыбаться – наверное, поняла, что нашла своё место.

Харберт провёл жирной рукой по лысине:

– Альрик, то есть ты хочешь сказать, что мы будем боевыми дерьмочистами?

Остальные начали переспрашивать друг друга. Жиль кричал, что ушёл из Тхала, чтобы не возвращаться к помоям. Алекса пыталась их успокоить.

Но замолчали они все лишь тогда, когда тяжёлый кошель Ратибора с глухим звоном шлёпнулся на стол. Все уставились на него. Все замерли.

– Платят двести пятьдесят серебра, – пояснил я. – Сможем купить броню, припасы и, может, даже одну лошадь. Но придётся окунуться по самые уши.

Все подняли гвалт, но инициативу перехватил Харберт:

– Во-первых, Альрик – командир. А если командир сказал, мы сказали! Что он такая же немытая рожа – но согласились! Во-вторых, лошадь нам бы реально не помешала. – В глазах Харберта вспыхнул азартный блеск. – Скарба стало много. Да, нам тягловую лошадь может заменить Жеребец… – Харберт с ухмылкой глянул на Жиля, – …но думаю, он быстро выдохнется, и придётся тащить ещё и его!

Жиль заорал первым, багровея, его кулачища сжались так, что костяшки побелели: – Ты это серьёзно?! В помойку?! Я из Тхала свалил, чтоб не ковыряться в дерьме, а не для того, чтоб в нём тонуть! Духи нечистот – они самые злые! Проклянут навек! Я не полезу! Ни за что! – Он ткнул толстым пальцем себе в грудь. – Нет! Не пойду! Лучше в шахту обратно!

Фольквин побледнел, но не отпрянул. Он нервно провёл рукой по рукояти нового топора, его глаза метнулись к Алексе, потом ко мне. – В… вонь? И твари? – Он сглотнул, но подбородок его упрямо задёргался. – Ну и чёрт с ней! С гоблинами справились – и с этой поганью справимся! Главное – держать строй и не дать им… пшикнуть. – Он старался звучать бодро, но голос слегка дрожал на последнем слове. – Алекса, ты… как?

Алекса не кричала. Она стояла чуть в стороне. Ей, видимо, нравилось наблюдать. Только пальцы её правой руки непроизвольно сжались вокруг любимого ножа. Когда на неё обернулись, она медленно кивнула, её глаза холодно блеснули в полумраке горницы. – Разделывала туши. Чистила кишки. Вонь знакомая. – Голос её был ровным. – Только теперь кишки будут пытаться разделывать нас. Значит, надо сделать это первыми. Я готова. Уголки её губ дрогнули, тронутые тенью улыбки.

– Вот это точно по-нашему! – засмеялся Харберт.

Жиль, увидев её решимость, завыл ещё громче: – Да вы все с ума посходили! Духи! Они нас заживо сожрут! Или сгноят! За двести пятьдесят?! Двести пятьдесят?! Это самоубийство! Я требую… – он осекся, его хитрые глаза с жадной искрой метнулись к кошельку на столе, – …прибавку! За страх мой и риск проклятия! Лично мне – двадцать серебряников сверху! И запас самого крепкого зелья от тошноты! Иначе – не пойду! Клянусь бородой деда! – Он упёр руки в бока, пытаясь казаться грозным, но дрожь в коленях выдавала страх.

Я улыбнулся. Всё же принял верное решение. – Тогда собираемся! Завтра рано утром – в сточный ад! В Жилу! – Я пересказал им всё, что услышал от Ратибора. – А Жилю – десять серебряников личной прибавки из моего кармана, и будешь молчать как рыба. Зелье купим из общака – возьмем запас «Желудочного Камня», после которого три дня во рту будто галькой набили, зато не вывернет. Доволен? – Жиль бухтел что-то про «всё равно мало», но кивнул – серебро было серебром.

– Конечно, начались обсуждения, но я по большей части в них не участвовал – это было просто перетирание одних и тех же слов для успокоения. Мои мысли были заняты руной. Руна отозвалась на прикосновение лёгким, чуть тревожным теплом. Пусть хоть пользу приносит, – решил я и пристегнул её к поясу. Даже если кто увидит, вряд ли сразу угадает, что это. Так что можно сказать, я наплевал на предостережения алхимика.

Под разговоры и смех я заснул. Руна грела пояс, а браслет с крысами сжимал запястье.

***

Я снова на перевале Сестёр. Ледяной ветер рвёт лёгкие, снег слепит. Впереди, над чёрной пастью пропасти, мечется Фольквин. Но вместо Жиля, орущего про духов, стоит Оно – фигура из мракори, льда и ночи. Лица нет, только две точки – угольки, пылающие в пустоте. Голос, как скрежет гигантских валунов, сотрясал кости:

– Ты взял не своё, Двуногий. Жертва была Нам уготована… Ты украл её. И принёс Нам… чужаков из-под земли. Скверну. Ты должен отправиться к волосатым!

Каменная рука, шершавая и неумолимая, указала на мешок. Оттуда, сквозь грубую ткань, слабо пульсировал холодный свет гномьей руны. И из чёрных щелей в скалах, из самой тьмы, поползли тени – гоблины с пустыми глазницами, крысы с горящими, как угли, глазами. Шипящий шелест заполнил мир.

– Плата будет… Дорога твоя… вниз. В каменную пасть… Где воюют чужие боги… Ты… и твои вепри… чёрные… но не все дойдут до Тьмы под ногами…

Фигура двинулась, махнула рукой и развалилась, подняв облако пыли, из которого выглядывали крошечные щёлочки зелёного света. Секунда – и на меня выскочило существо с тёмно-зелёной шерстью, вытянутой мордой и огромными когтями, которые впились в кожу.

Я резко вскочил, сжимая воображаемый топор. Голова гудела. Хорошо, что это был всего лишь сон. Видимо, слишком много думаю об этой руне. Хотя браслет и правда стал сильнее давить на запястье, словно натирал. Может, поднабрал – едим-то мы хорошо.

***

Горница гремела – лязгали пряжки. Алекса методично проводила точильным камнем по лезвию своего ножа, добиваясь бритвенной остроты. Ворчал Жиль, собирая свой мешок и нервно перебирая деревянные обереги от сглаза и злых духов, купленные у знахарки. Воздух густо пах жареным салом и хлебом с луком – наш утренний паёк. Наёмники собирались на бой.

Я перебирал монеты. Двадцать серебряников – немало, но оно того стоит. Герхард ещё в деревне показывал, что мозги у него есть, хоть и холодные, как металл в мороз. Но он единственный, кто может вычислить слабину в том, о чём мы и понятия не имеем. Это не каприз. Это шанс выжить. Необходимость.

– Герхард, – кивнул я, отсчитывая из своего кошелька двадцать серебряников. Конечно, я остался совсем без денег, но ничего. Звон металла заставил Харберта оторваться от спора с Жилем о количестве алкоголя. – Библиотека при храме Грома. Ратибор сказал, там продают книги. Купи что-нибудь толковое про подземную живность, яды, анатомию… и гномов. Если что-то найдёшь про этот камень – вдвойне полезно. Остаток – твой.

– Я знаю этот храм, но Альрик… я не могу. Это большие деньги, и они не мои, – его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнул тот самый холодный огонь охотника за знанием.

Я улыбнулся и стукнул его по плечу:

– Не забывай, я твой командир. А это, – я ткнул его в голову, – вклад в наше будущее. Это не просьба, а приказ. Надо же когда-то начинать командовать!

Герхард молча взял монеты. Постоял, смотря на них. Кивнул, сунул книжицу, взял холщовый мешок и, переступив порог, остановился. Через плечо бросил:

– Спасибо. Я не подведу.

– Что, книжный червь сбежал от настоящей работы? – фыркнул Харберт, вертя в руках бутылку какой-то настойки. – Опять свои каракули чертить будет! Но ты прав. Что ни говори, а он умный и ещё не раз спасёт нашу шкуру.

Он ткнул пальцем в Фольквина: