Я, разумеется, поблагодарил своего товарища за проявленную снисходительность к моему состоянию, на что он ехидно ухмыльнулся в трубку и заговорщически прошипел, что все плохое уже известно, теперь впереди только хорошее. Поддавшись разбушевавшейся в тот момент тоске (если это можно выразить таким словом вообще!) я поспешил закончить разговор и предался экзистенциализму, облачив его в прогулку по ветреной набережной до приглянувшегося давно бара, в котором любезная барменша, завидев мое неизменно горюющее уже месяц лицо, сказала мне «чао» и молча взялась за большой бокал под темный Гиннесс, который я пил в качестве чего-то светлого, что было в моей жизни на тот момент.

Душевные терзания грызли меня изнутри. Я напился в тот вечер до состояния, что не мог вспомнить, где Шурик увидел фотографии Марины с каким-то франтом, и следующий рабочий день просто провалялся в постели, вспоминая, как должно колотиться сердце.

К концу недели я свыкся с мыслью, что жизнь едва ли будет прежней, и вернуть шесть лет отношений в прежнее русло у меня уже не получится – такие вещи не делаются на расстоянии двух тысяч километров. Изможденный воспоминаниями о лучших временах и вкусной еде вместо странных пельменей, которые уже все стали казаться одинаковыми на вкус, я таскался в выходные дни по побережью, пытаясь найти в морском прибое чуть больше причин не уезжать отсюда, а у гор, окружавших черногорскую бухту, чуть больше поводов остаться в их подножьях, смирившись со своей незначительностью в чьей-то жизни, в своей, да и вообще.

Под конец прогулки раздался звонок Сан Палыча.

– Андрюха, голова – два уха! Ты как там, не устал страдать?

– А ты прям ждешь, что я стану героем местных новостных сводок?

– Не могу перестать думать о твоем безобразном поведении по отношению к себе.

– Так оно пройдет. Тебе-то чего, зачем этим голову забивать?

– Пройдет, ага. По тебе катком пройдет. И что мне потом делать с тобой, соплей этакой? Я возражаю!

– Что-то я не понимаю.

– Поехали в отпуск!

Шурик был отчасти лоботрясом, а отчасти – авантюристом. Он работал в рекламе и постоянно пребывал в состоянии голода – финансового или эмоционального, нередко и того и другого вместе, что в сути всегда было его двигательной силой. Он старался как можно меньше работать, и как можно больше получать, но зачастую не денег, а впечатлений. И сколько я его помнил и знал, он всегда мучился оттого, что его желания не совпадали с его возможностями: то денег нет поехать куда-то за впечатлениями, то работа не отпускает. Однако страсти к смене картинки перед глазами ему было не занимать.

– Как-то слишком неожиданно. Куда ты предлагаешь поехать?

– А куда доедем!

– Так это визы надо хотя бы сделать…

– А мы не можем?

– Ну, даты еще какие-то должны быть, удобные…

– Чем раньше мы тебя вывезем куда-то, тем быстрее ты придешь в себя!

– Это еще ж посчитать надо, денег сколько.

– Я слышу в твоем голосе нерешительность. Ты что, хочешь недостаточно постараться?

Друзей, конечно, выбирают, но таких, как Саша, сначала еще найти надо. Его непринужденная прямота оскорбительна для несведущих и целебна в нужный момент для знающих его поближе. Он настолько тонко чувствует других, что вворачивает острые булавки в диалог в такие моменты, в которые тебя они не столько заденут, сколько взбодрят и заставят думать о сказанном в нужном тебе (или ему?) русле. Не понимаю до сих пор, то ли это у него врожденный дар, то ли такая прозорливость жизненная, то ли он просто хорошо разобрался с тем, кто я и как со мной разговаривать.

Он оставил меня с этой информацией на сутки, пообещав позвонить следующим вечером, чтобы услышать мой положительный ответ. По правде сказать, я находил его предложение в тот момент для себя безрассудным, потому что мое эмоциональное состояние больше всего требовало огромного закрытого ото всех дома, без окон и дверей, людей и вообще света, потому как ничего в этом мире не вызывало у меня хоть какой-то реакции и вовлечения. Я делал скидку на то, что Саша хотел просто поддержать, но чувствовал, что занимаюсь самообманом. Шурик действительно был отличным другом и слов на ветер пускать не любил, хотя балабол был знатный. Идея с отпуском откликнулась во мне слабо, потому как я не верил в «целебный эффект» поездки куда-то, о котором распинался Сан Палыч. Любые перемещения (умозрительные, в моей голове) неизбежно ассоциировались у меня с болезненным результатом моей эмиграции, и вызывали достаточный дискомфорт внутри, чтобы противиться самой идее отпуска.

Из плюсов же, которые я видел во всей затее, было только то, что я мог себе позволить небольшой отпуск на работе, у меня теоретически была возможность (или, вернее сказать, не предвиделось ограничений) сделать визу в стране моего пребывания, и я бы провел отпуск в компании хорошего друга, которого не видел уже больше года.

Внутренняя борьба достаточно быстро сменилась очередной волной апатии, и к утру я уже без особого энтузиазма вспоминал о вчерашнем разговоре про отпуск, для себя решив, что затея не стоит свеч и сейчас принесет больше проблем, чем положительного эффекта. Я не чувствовал в себе моральных сил заниматься подачей документов на визу, да и планирование самой поездки со всеми бронированиями и прочим не вызывали у меня должного возбуждения, как это было, увы и ах, в отношениях.

Шурик позвонил сильно позже обещанного времени. Не знаю, почему я тогда обратил на это внимание. Вероятно, подсознательно мне хотелось пообсуждать с ним тему отпуска и отказать ему в столь занятном предприятии, подчеркнув свое разбитое эмоциональное состояние и получив от него толику того самого дружеского сопереживания, которое меня, вероятно, приободрило бы.

– Отказы не принимаются, Андре. Хватит ломаться, – послышался волевой голос мужика на том конце трубки, который заметно поднял планку диалога с мнимо-ребяческого до серьезно-взрослого.

– Слишком заморочено, не хочу сейчас этим заниматься, правда.

– Ты бестолочь. Ты хочешь сидеть потом и осознавать, что Маринка правду сказала? Или все же ты можешь немного напрячься, пошерудить в своих штанах, и отыскать пару увесистых смыслов преодолевать случившееся? Она же не все с собой забрала, когда уезжала?

Сан Палыч был на вершине своего упрямства и не хотел слушать никаких отговорок, которыми я пытался оперировать. Мне казалось, я заготовил достаточно аргументов в пользу того, чтобы никуда не ехать, однако все они посыпались в труху, едва Шурик сменил тон и начал говорить предметнее о своем предложении. Он уже не пытался сделать меня пациентом сего мероприятия, а хотел, чтобы я сам пришел к выводу, что отпуск мне необходим по ряду причин, которые он привел с весьма основательными доводами. Он упирался в неизбежную потребность как-то очертить жизнь до и жизнь после расставания с Мариной и достаточно убедительно объяснял, что делать это с помощью депрессии в одинокой эмиграции не стоит, иначе можно прослыть дураком на родине, а это, как известно, умным людям не к лицу.

Шурик ездил мне по ушам на всевозможных примерах и щебетал о том, как легко дышится тем, кто хотя бы раз в год куда-то выбирается и смотрит новое.

– Когда ты был на море последний раз?

– Да вот утром ходил только…

– Тьфу, Андрейка, я говорю про настоящее море! С запахом приключений! А не на твоем этом, как оно хоть называется…

Справедливости ради стоит сказать, что нормального отпуска у меня не было уже несколько лет. Полноценно я не отдыхал от работы достаточно давно, и если поначалу жизнь на побережье Адриатики выглядела как внезапно свалившийся на голову отпуск, со временем эта картинка приелась. Скудность доступных развлечений в прибрежных деревушках быстро наскучила. Шурик бил в мою упертость с ювелирной точностью, быстро нащупывая болезненные надломы и надавливая на них какими-то своими заигрывающими аргументами, словно пытался меня пригласить на свидание. Последний раз таким активным в уговорах я видел его в период ухаживаний за моей сестрой.

За час ожесточенной болтовни, во время которой я напрочь забыл о своей апатии и подавленности, Шурик примерно описал свое видение задуманных приключений и получил мое нетвердое согласие предметней поразмыслить о его предложении. Под конец, воспаленный разговором, я решил поинтересоваться, какой ему с этого путешествия толк, откуда вдруг такая добродетель и жажда спасения утопающего в болоте собственных страданий.

– У меня виза открытая греческая через месяц. На две недели. И я ой как не хочу её про…

Греки входят в Евросоюз. И у них много античности всякой, и историей они богаты. И островов там много. Да и я там не был никогда. А еще они тоже весьма близкие к Балканам и у них должны быть огромные порции еды. Там же можно попробовать настоящий греческий салат!

Ушлость моего товарища была краеугольным камнем всего разговора, о котором я по своей невнимательности даже не подумал, увлеченный мыслью проявления благодетели и бескорыстной доброты по отношению ко мне. Как же! Встречу ли я в этом мире хоть одного человека, кто будет думать о чужой выгоде вперед своей!

Не виню Шурика, понимаю, почему он поступил именно так. Он увидел в этом возможность провести хорошо время и попытался устроить всё так, чтобы его виза, которую он получил в надежде поехать на какую-то важную рекламную выставку от своей работы, с которой его уже турнули за ошибочную растрату значительной суммы на продвижение товара, которого на складах не водилось, не пропала даром. А раз уж у меня тут подвернулись такие душевные страдания, которые неплохо было бы из меня выветрить, то почему не позвать меня. Все закономерно. Я бы точно не согласился, если бы он изначально сказал, что ему не хватает компании поехать отдохнуть. Естественно, он не мог упустить возможности вытащить куда-то меня, к тому же мы с ним не отдыхали никогда за границей вместе. Да, времена исторические, но мы, по словам Шурика, можем быть не менее историческими персонажами своего времени. К тому же, если не соваться туда, где все точно плохо, то, скорее всего, попадешь туда, где все хорошо, или как минимум – неплохо.

Шурик знал, на что давить.

На следующий день, оправдывая свое безделье в рабочее время сложным эмоциональным состоянием, в котором ни один мужчина не склонен работать, я решил оценить свои перспективы с визой. Маленькая балканская страна, так любезно приютившая в свое время русскоговорящих эмигрантов, шокировала привыкших к современным удобствам электронных сервисов экспатов страшной бумажной бюрократией. Причем это проявлялось на всех уровнях, каких только могла коснуться бумагомарательная проказа. Счета за свет и воду нужно было оплачивать по квитанциям, получить выписку из кадастра можно только в бумажном виде, а документы с электронной подписью никто не принимает, потому что не могут себе представить, что это и как это работает. Карательная бюрократия на уровне европейской страны, которая из-за своей лени и нерасторопности в решении этой проблемы еще не попала в Евросоюз, бесчинствовала и в посольствах различных европейских стран, которых на территории Черногории мне довелось найти аж четыре штуки. Ни в одно из них я не мог подать документы в электронном виде, и хуже всего – ни одно из них не могло гарантировать мне выдачу визы через месяц, к датам, которые были открыты у Шурика. Потребность в синхронизации на таком уровне взывала меня к некоторому авантюризму – я иронично для себя задался вопросом, а получится ли вообще как-то решить эту задачку. Список документов был тривиальным, а с учетом небольших расстояний недостающие выписки из банка (которые, увы, я тоже могу подать только в бумажном виде, с «мокрой» печатью банка) я мог получить достаточно быстро.

Разыгравшееся к вечеру безрассудство вынудило меня позвонить Сан Палычу и поставить его в известность, что его предложение принимается – я поеду с ним в отпуск, если успею получить европейскую визу.

– Я ждал твоего благоразумного решения, Андреище! – заключил Шурик.

Все осложнялось подачей документов в посольства как можно раньше. Чтобы это сделать, нужно было записаться на определенную дату через плохо работающие сайты посольств, что я сразу отмел – так каши не сваришь. Я делал ставку на звонки и письма. И если уж с местным языком (который чертовски похож на русский!) у меня не задалось, инвестированные родителями деньги в мой английский, свои плоды уже успели принести, чем я и воспользовался. Я настрочил на языке Шекспира письма во все четыре посольства ранним утром и отправился в банк добыть выписки со счетов. Черногорцы все ленивые, и наиболее активное время у них между второй и третьей чашкой кофе, которые они пьют где-то между девятью и десятью утра. В этом время, как правило, везде огромные очереди.

Любезная оператор банка, сидя за стойкой, по-современному, на хорошем английском, ловко выудила из меня необходимую информацию и через пять минут отдала мне пару листов с выписками, проштамповав их красивой круглой печатью. Честно признать, не могу до сих пор разгадать, что Маринке тут не нравилось в сервисе – при всей своей простоте в этой стране очень дельное обслуживание в большинстве мест. Черногорцы крайне доброжелательны и всегда стараются помочь, если видят в тебе ту же самую доброжелательность.

По возвращении домой получаю четыре ответа от четырех посольств. Все они одновременно радостные и нет – я прохожу по требуемым условиям получения визы, но записаться на подачу я могу исключительно через неработающие сайты. Только словенцы дали повод думать, что к ним можно записаться по почте. Иду на хитрость, пишу четыре одинаковых письма, в которых слезно объясняюсь в непредвиденных обстоятельствах скорейшего необходимого отъезда, которому мешают неработающие сайты. К обеду получаю ото всех ответы примерного одного содержания с просьбой попробовать позже, так как проблема для всех известная и периодически случается.

Такое положение дел начинает обескураживать. В чем-то Марина была права – тут все как будто двадцатилетней давности, относительно того же подмосковного Одинцова. Слишком все какое-то примитивное, не позволяющее спешить. Я бы даже сказал – противящееся спешке.

Но не сдаваться же прямо сейчас.

Лежащие под носом выписки из банка, так легко полученные утром, внушают немного надежды. Голова начинает думать чуть активнее и достаточно быстро находит нужную мысль. Через полчаса во всех доступных социальных сетях, где были сосредоточены такие же брошенные жизнью эмигранты, любой желающий (и в первую очередь – имеющий такую возможность) мог продать мне за некоторую сумму окошко в любом из посольств на подачу документов. Восхищенный собственной находчивостью, впервые за пару недель доделал какие-то неважные рабочие задачи и заказал нормальной еды.

Вечером со мной связалась некая Светлана, которая предложила уступить свое окно в хорватском посольстве через два дня. Заинтригованный складывающимся положением, судорожно вспоминаю, что у меня есть из документов и успею ли я достать всё недостающее за завтра. По большому счету, за один день нужно было собрать пачку макулатуры, известную всем любителям путешествий из самой большой страны земного шара. Начинаю прикидывать перспективы все успеть сразу же, как выкупил право у Светы на посещение посольства в назначенное ей время.

Апатия? Да некогда мне сидеть киснуть что-то.

Следующий день провожу в тонусе, терроризируя отдел кадров по вопросам страшно важных и бесконечно неотложных бумаг, которые им срочно нужно мне прислать. Начал заниматься этим с самого утра, так как нерасторопность девочек на том конце материка оставляет желать лучшего. Попытался прибегнуть к приемам Сан Палыча, но куда мне до его харизмы – меня хватило на несколько скуляще-жалобных писем с просьбами и мольбами выслать квиточек о том, что я числюсь в компании как сотрудник. Жалкое зрелище рисуется перед глазами, если перечитывать те сообщения. Однако к вечеру провидение сжалилось над моими чаяниями, и по удачному стечению обстоятельств я получил почти все, что мне требовалось.

Оставалось только поставить в известность руководство и каким-то образом сочинить доказательную бумагу о существовании самой компании, которую оперативно мне никто в компании не вышлет.

И если с первым проблем не возникало, то для решения второй задачи пришлось прибегнуть к эмигрантским хитростям, которые довелось узнать за время пребывания в очень маленькой балканской стране и, по сути, сводились к выдумыванию этой самой бумаги. Сам факт авантюры на этом этапе вселял в меня мотивацию и страх – де-юре я занимался негодничеством, де-факто я решал проблему имеющимися у меня ресурсами. Спасибо Шурику за столь неприглядную для порядочного человека идею. Но было интересно, прокатит или нет. Эта бюрократия в двадцать первом веке сильно уступает современным технологиям и сколь-нибудь толковой голове.

Печать оставшихся бумаг была отложена на утро, так как вечером в Черногории работать считается скверным занятием, а окошко на подачу документов все равно было в одиннадцать утра. Я везде успевал. Ну или должен был везде успеть.

Ранний подъем с минимальной надеждой на успех, пешее путешествие до копировального центра в девять утра, скверный жирный завтрак с чаем в одном из прибрежных заведений, и вот я уже в такси за кучу денег по московским меркам еду в столицу страны в хорватское посольство.