Мы вышли из бара на какой-то медленной и скучной мелодии, когда Сан Палыч возжелал потравить себя в компании разошедшейся Катерины табаком. Всем хотелось какого-то буйного продолжения, но заведения медленно подходили к закрытию – бармены по-русски начинали интересоваться, будем ли мы еще что-нибудь заказывать. Запасшись бокалами вина и пива с обещанием вернуть их опустошенными, мы вернулись на площадь и просидели там. Развязанные алкоголем, мы шутили и болтали о совершенно незначительных вещах, о которых может болтать разнузданная компания малознакомых и интересных людей. Сан Палыч, сопротивляясь хмелю, то и дело пытался меня сосватать с девушками.

– Вы же в курсе, да, Андре совершенно один здесь! Его предательски бросили, ради какого-то щегла, который Андрюхе и в подметки не годится!

Девушки внимали, придерживая свои расстрельные взгляды.

– Мы разошлись полюбовно… – я врал напропалую.

– Успешный, высокий, умный! – врал по-своему Шурик.

Мы успели до закрытия бара взять еще по одному напитку. Это окончательно вселило в меня уверенность, что завтра я могу все проспать, и я во всеуслышание заявил, что это мой последний бокал. Ира тоже оказалась не из крепкого десятка и игриво заявила, что больше не выдержит. Сан Палыч возопил, что его бросают на произвол судьбы в его лучшие годы жизни, на что Катерина, чей охотничий взгляд вдруг стал агрессивно-пошлым, сказала, что знает тут круглосуточные заведения, в которых никто никого не осуждает. Она тут уже четыре года, было бы странно, если бы не знала таких мест. Понимая расстановку сил и приоритетов, я предложил немного прогуляться.

Старый город и его окраины после полуночи успокаивались, оставляя на своих улицах самых матерых и крепких. Мы вышли на прибрежный променад, ловко лавируя между закаленных отдыхом туристов. Завидев в какой-то момент, что Катя взяла Шурика под руку, я прибег к мужской хитрости и повел Сашу припудрить нос в попавшийся по дороге бар.

– Тебя, я так понимаю, сегодня стоит оставить на улице?

– Я не могу вести мадмазель в твою конуру, Андрон! Она ждала меня всю жизнь, разве я могу лишить ее счастья?

Пока мы шли в сторону города, Катя удовлетворяла Сан Палыча ответами на все интересующие его вопросы, которые я не мог ему дать. Так, мой друг узнал, что взрослых увеселительных заведений, кроме казино, в Черногории нет, узкие дороги в стране из-за ее маленьких масштабов, таксистов из бывших союзных республик тут не встретить, все самые красивые девушки говорят только по-русски, а брак тут можно заключить при желании кому угодно. Мы остановились на еще оживленной улице.

– Я так понимаю, вы не собираетесь заканчивать? – поинтересовался я у Шурика.

– Ближайшие две недели я совершенно свободен, Дрю, мне обещают показать окрестности!

Я взял слово с Кати, что она хотя бы позвонит мне, если он вздумает потеряться, и по возможности покажет ему направление до моего дома. Если он не явится домой до девяти утра, то до обеда уже не попадет в квартиру, так как я уеду в посольство, а еще одного комплекта ключей у меня для него нет.

Мы распрощались, и еще некоторое время я шел домой в компании малознакомой Ирины, которая неуверенно пыталась описать мне свои впечатления от вечера в компании Сан Палыча и сказать, что редко встретишь интересных личностей. Я не стал ее разубеждать в исключительности своего товарища, который в моменты своих творческих кризисов (да и кризисов вообще) бывает по-всякому невыносим и в конце концов попрощался с ней на перекрестке.

Чем дальше отходишь от шумного побережья, тем острее заметна тишина. Острый пик туристического сезона только-только закончился, наступил бархатный период, и улицы «спальной» части города приобрели свой ночной шарм запустения. Приятно идти в тишине по городу, который еще несколько недель назад едва вмещал в себя желающих опалить свои белесые тельца под невыразимо жестоким адриатическим солнцем.

Я вернулся домой около двух ночи и, совершенно искренне наплевав на желание Шурика занять мою кровать, скинул с нее рюкзак и завалился спать, едва не забыв поставить будильник и включить звук на телефоне. Я надеялся, что Саня не додумается звонить мне ночью. У меня еще был шанс отоспаться до наступления рассвета, и очень не хотелось его упустить.

В половину восьмого меня разбудил пересохший рот, а следом за ним в голову ворвался и звон будильника. Едва придя в себя, я обнаружил, что никаких звонков за ночь мне не поступало. По всей видимости, Шурик остался с разряженным телефоном где-то в пределах побережья этой маленькой страны, и если он не объявится до обеда, то впору будет начинать спасательную операцию. Я не мог позвонить даже Кате – наши с ней приятельские отношения не зашли так далеко, чтобы у меня был какой-либо её контакт, и первая мысль, которая пришла ко мне в голову за перевариванием всего этого и скудного завтрака, что из посольства я должен буду ехать сразу к ней в заведение и выпытывать, куда делся мой интурист.

В девять, не оставляя попыток дозвониться до Саши, я вышел из квартиры и по привычке стал спускаться с шестого этажа по лестнице. Там, на четвертом этаже, я впервые на мгновение очутился в далеком детстве, в моменте, когда, спускаясь один на улицу, вдруг встречал сидящего на ступеньках как пень между этажами какого-нибудь замызганного соседа, пригорюнившегося над приговоренной бутылкой, что, как стражник, преграждал мне дорогу одним своим видом. Совершенно забытое чувство, которое я никогда не думал ощутить в эмиграции – тут просто нет такого формата развлечения! Но в тот момент передо мной на ступеньках, облокотившись на стену, спиной ко мне сидел, обняв колени, крайне знакомый пень, выряженный в непонятного цвета рубашку с цветастыми пальмами.

– Не подскажете, как пройти в библиотеку? – едва сдерживая улыбку от испытанного облегчения и находки, спросил я.

– Андрю-ю-юха… – устало протянул Шурик. – Я забыл, какой этаж!

С его слов, он трижды за утро попал не в ту квартиру и, будучи уверенным, что я должен выйти из лифта на четвертом этаже, уселся ждать меня на лестнице, где неожиданно для себя и задремал.

Я отвел горе-путешественника домой, запретил ему ложиться в мою кровать и, оставив наедине с остатками пельменей, закрыл снаружи. На всякий случай. Он отказался со мной ехать в посольство и предпочел немного отоспаться, не вдаваясь в подробности, что или кто, ему мешал это сделать ночью. Задумка с тем, чтобы сразу из посольства поехать вглубь страны, развалилась, и пока я поднимался по затейливым утренним серпантинам в сторону столицы, я решил, что сегодняшний день мы посвятим исследованию побережья, и проложил мысленный маршрут по жемчужине страны, Которскому заливу. Возможно, мы даже заедем на вторую по высоте гору страны, о которой Шурик где-то вычитал.

Аккуратное вождение и собственная пунктуальность – два редчайших качества в стране – позволили мне приехать к посольству немного заранее. Чем ближе я подбирался к хорватской резиденции, тем сильнее у меня сжимало внутренности. В этот раз все выглядело немного иначе, чем в день подачи документов. У забора толпились какие-то люди с папками и бумагами, ворота были закрыты, на входе стоял весьма внушительный охранник, и сама атмосфера как-то настораживала. Внутренняя уверенность в успешном развитии ситуации, которая на некоторое время поселилась во мне, как-то быстро улетучилась. Строгость происходящего, которую я наблюдал, наводила на мысли, что чуда все же не произойдет. По крайней мере, не сегодня. Двухлетний опыт жизни в этой нерасторопной стране привил мне некоторое смирение к тому, что в срок здесь ничего не происходит. Все «завтра» и «позже». Тебе могут назначить какой угодно срок, ты можешь от этой даты построить себе громадье планов и жизненно важных целей, но потом вдруг окажется, что у бюрократа в этот день родился племянник или окотилась корова, и его на рабочем месте не будет. Или еще какая-нибудь нелепая причина, почему тебе в назначенную дату не окажут запланированную услугу. Здесь это в порядке вещей. И потому, еще не зайдя в здание, смирился с мыслью, что паспорт мне отдадут не сегодня.

Хотя почему-то был уверен, что визу они все же вклеят.

Тревожа себя без причины подобными сомнениями, я просидел в очереди около часа, застав традиционный утренний перерыв на кофе. Если во всем мире кофе просто вреден для здоровья, то в Черногории он способен парализовать экономику страны – не понимаю, почему на Балканах до сих пор законодательно не регламентируется допустимое количество чашек кофе на человека в день.

Пока я сидел в небольшой комнате в ожидании, когда меня позовут, я невольно размышлял о том, как может пройти наш с Шуриком отпуск, если он в первый же день провел ночь – хотелось бы верить, что нет, – но на улице. Он сильно задрал планку безрассудства, и я пытался представить, к чему это может привести еще. Я не имел цели его опекать, но и создавать себе каких-то проблем с его помощью я не хотел. Просто в тот момент немного пугала его страсть к новым впечатлениям, которая во мне пока еще не проснулась. Или уже не проснется.

Мои апатичные размышления прервал голос секретаря, который по фамилии попросил меня пройти в уже знакомый кабинет. Я почти был уверен, что все закончится быстро, но консул был занят беседой с каким-то человеком за соседним столом и совершенно не торопился меня принимать. Здесь так везде.

Я отдал ему свой квиточек и приготовился услышать что-то вроде «приходите потом» или «пока не готово», но консул, не прерывая своей праздной беседы, уставился с моей бумагой в свой монитор. Чем дольше он туда смотрел, тем быстрее начинало колотиться мое сердце. Затем он залез в свой стол, вынул оттуда коробку паспортов и принялся просматривать их и перелистывать. В этот момент я ощутил какую-то непривычную экзальтацию. Внутренний голос завыл, и лицо начало искажаться в улыбке, когда консул протянул мне мой паспорт, в котором на десятой странице красовалась хорватская виза. Двухнедельная, с воскресенья.

У меня получилось.

Я вышел из здания, словно только что забрал лотерейный выигрыш. Прилив собственного великолепия вскружил мне голову и вознес мой взгляд на окружающий меня мир до небес. Я был героем какого-то успешного кинобоевика или эпоса, который только что низверг некое зло и утер нос всему плохому, что ему противостояло. Я ощущал себя избранным, и точнее всего это ощущение можно было описать как «свобода». Я примерял к себе эпитеты со скоростью мысли и ревущего потасканного Пежо, который нес меня обратно в мою конуру. Успешный, умный, высокий – что-то такое говорил Шурик вчера ночью, а к тому же еще хитрый, волевой, великолепный, целеустремленный, крутой, избранный и свободный. Вкус победы был приторно-безупречным: я чувствовал, как преодолел какой-то барьер, решил какую-то проблему, которая казалась поначалу нерешаемой. Удачливый, я удачлив! И безупречен.

И все потому, что у меня паспорт самой большой страны на планете.

Дорога обратно заняла у меня час времени и примерно столько же рассуждений о том, насколько все же бывает необычна жизнь, раз существуют моменты радости вот таким вещам. Чествование собственного успеха в получении разрешения на въезд на какую-то «особенную» территорию (или потому что я сам «особенный»?) – чувство, доступное как будто немногим.

Еще поднимаясь на лифте на свой этаж, я предвкушал, как отреагирует мой друг и, уже шерудя ключом в замочной скважине, подбирал слова, которыми намеревался разбудить этого недотепу. Однако мой дар речи пропал сам собой, едва я попал в квартиру и увидел распластанного на моей кровати Сан Палыча. Спящий гость развалился поперек постели, усыпанной разноцветными купюрами местной валюты. Ошарашенный экспозицией, место которой было разве что в галерее современного искусства, я окончательно забыл о своих рассуждениях и понял, что вряд ли удивлю Шурика так же эффектно своей новостью.

Теряясь в догадках и гадая, каким образом в закрытой квартире появилось за три с небольшим часа столько валюты на моей постели, я выпил несколько кружек чая. К обеду я утомился смотреть на спящего туриста и стал нарочно греметь чем мог, нечаянно помыв за этим двухнедельную посуду.

– Эндрю, а вода у нас есть? – донеслось из моей спальни в два часа дня.

– Есть, но стоить она будет всех этих денег, что здесь лежат. Уж извини, тут в Европе все недешевое.

– Беру.

– Что вообще за…

Ночью Сан Палыч, оставшись наедине с Катериной, продолжили знакомство в каком-то новом заведении, полном таких же экспатов, где они окончательно прониклись друг другом (всему виной были алкоголь и ее загар). Затем, будучи выгнанными оттуда с закрытием, они приговорили еще одну бутылку забродившего виноградного сока на остывшем песке пляжа у старого города, и придумали посетить взрослые увеселительные круглосуточные заведения, о которых до этого рассказывала Катя. К трем часам ночи Сан Палыч оказался впервые в жизни в казино, разочаровался в автоматах (бездушные машины!) и очутился сначала за карточным столом (где оставил почти все имевшиеся у него деньги, так как давно не играл в карты), а потом за рулеточным. И вот здесь фортуна, видимо, в лице Кати, которая уже успела спустить свои сбережения в автоматах, улыбнулась Шурику во все тридцать семь зубов. Обнажив собственную внимательность и расчетливость, Саня, по его словам, взял за узды азарт и, почти отказываясь от совершенно бесплатного алкоголя, за полтора часа в двадцать раз приумножил последние сто евро, которые у него оставались на наши двухнедельные приключения. Что, конечно же, не могло не впечатлить Катю. Потому что Шурик не упустил возможности наречь её своей музой и талисманом, отчего захмелевшая официантка окончательно въелась в заезжего ловеласа и вытащила его из-за стола самыми похабными и неприличными предложениями. Ну, а так как в казино выдают выигрыш сразу на руки наличными, Шурик попросил разменять ему выигрыш как можно более мелкими купюрами, потому что в их, уже совместной, фантазии они должны были встречать рассвет на усыпанной этими самыми купюрами кровати. К пяти или шести утра, когда рассвет освещал уже все, что было можно, они пренебрегли красотой природы и отправились в единственно доступную квартиру, из которой к девяти утра он ушел сам, оставив уснувшую в «безгранично благодарном беспамятстве» Катю спать у себя дома. Чтобы успеть до моего отъезда в посольство.