Отзывы на книги автора «Андрей Белый»

Андрей Белый – яркий представитель русского модернизма и символизма, поэтому, если читателю не близки данные направления в литературе, то можно не рассчитывать на понятие и принятие.
Роман «Петербург» сравнивают с «Улиссом» Джойса: я бы этого делать не стала, потому что до «Улисса» всё-таки по монотонности и нудности никому не добраться в ближайшие лет сто, за исключением, может быть, только Терехова!
Первая публикация была в 1913 году, а вот в 1922 году писатель решил отредактировать книгу и сократить объём на треть и повторно переиздать.
Вот не смогу сказать, что я расплавилась под прекрасной и необыкновенно интересной фабулой романа: честно каюсь, что не прониклась, а читала только ради того, чтобы прикоснуться к так называемой великой литературе.
В своём романе автор поднимает важную проблему отцов и детей, страстную приверженность идее, которая мне не близка. Революционный пыл, убийства ради благого дела мне никогда не были понятны. Я думаю, что не стоит тратить силы на то, что мы не в состоянии изменить, так как любая жертва будет напрасной и бессмысленной. Преступление есть преступление. Хорошо, что иногда у революционеров случались осечки, но существуют вещи, которые простить не получается. Нет ничего удивительного в том, что отца расстроило поведение родного сына.

Россия - Сфинкс! Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!..
(Александр Блок ''Скифы'')

Серебряный век – это эпоха ренессанса русской литературы: в этот период наивысшего своего развития достигают язык, стили, формы поэзии и прозы, те эксперименты с формой и стилями, что творили авторы Серебряного века, сравнимы с лучшими произведениями мировой литературы. Возможно потому, что авторы Серебряного века чаще всего были одновременно и поэтами и прозаиками, чувствовали язык: восхитительная проза и поэзия Гиппиус, Георгия Иванова, Владислава Ходасавича, к примеру. На таком удивительно прекрасном языке сейчас уже не пишут и вряд ли в скором времени будут. И в этой эпохе имя Андрея Белого стоит на самой высшей ступени, ибо он был одним из вдохновителей младосимволизма, наряду с Блоком, Вячеславом Ивановым, Анненским. Именно Андрей Белый в своих прозаических произведениях создал уникальный по звучанию язык и форму, нечто среднее между прозой и поэзией, вернее, создал их симбиоз: по форме это безусловная проза, с отсутствием стихотворного ритма и размера, однако сочетания слов, предложений создает настоящую музыкальность поэзии.

Серебряный голубь – это первое прозаическое произведение Белого, которое должно было стать первой книгой в трилогии ''Восток-Запад'', которую Белый задумал на рубеже веков, после революции 1905 года. Прежде всего хочу выделить два пласта в романе, которые, безусловно, являются главными для Белого. Первый пласт – это извечные проблемы общественно-политической жизни России тогда на рубеже веков, но и в дне сегодняшнем не потеряли своей актуальности. Это извечные проблемы России: Восток-Запад (по какому пути двигаться России, куда повернуть свои очи, в какую сторону смотреть), народ и интеллигенция, Россия и революция. Серебряный голубь – это рассказ о том самом темном, глубинном, жарком начале, что порождало в России смуты, бунты, революции, темную кровь; откуда берет начало эта горячая глубинная лава, что сметает собой разум и волю, что кровавой пеленой застилает глаза. Откуда берется это наваждение, этот Оловянный Голубь? За Пеплом меня встретило общественное: проблема Востока и Запада, Серебряный Голубь, или вернее Оловянный Голубь химер, наваждения над Россией(из письма Белого Блоку. Вот тут можно прочитать поэтический цикл ''Пепел'', который я считаю лучшим у поэта Белого). Главный герой романа - Дарьяльский -для Белого воплощение образа нового славянофила, готового ассимилироваться в глубину народа, чтобы найти себя, найти свой путь и путь новой России, ибо старая уже отмирает, и это явственно показывает Белый и в сухом, словно мертвец купце Еропегине, и в старухе баронессе Тодрабе-Граабен (фамилия переводится с немецкого как смерть, ворон, могила). Старое уже умирает, отмирает. И для Дарьяльского новое преображение и новый путь заключается в отмирании личного и индивидуального на пути к общему, народному. К слиянию личного ''Я'' с народной массой. Стихийная народность, восточность, песенно-фольклорный мотив становится для него доминантной к которой стремиться его ''я'', туда к рябой бабе Матрене - темной и страстной, в которой в глубине плещется, призывает эта темная воронка. С другой стороны, в Дарьяльском тихонечко ворочается его западность - интеллигентское воспитание, и его чистая, тонкая, бесплотная Катя. Конфликт Востока и Запада отражен не только в судьбе Дарьяльского, но и в самом построении текста, который Белый блестяще стилизует то фольклорным напевом, то вполне литературным русским языком. Разум или чувства? Темные глубины или торжество разума? Но, на мой взгляд, Андрей Белый очень здорово показал тьму восточной стихии в нашей народной жизни, насколько она неуправляема и бездонна. Не зря в начале прошлого века Россию захлестнула волна сект, одну из которых и показал Белый в романе Серебряный голубь– хлысты, хлыстовство очень точными росчерками пера изобразил автор в секте голубей. Извечный вопрос: Куда ты мчишься, Русь-тройка?, - актуален и сегодня, как никогда...Одно и тоже из века в век. Такова Россия.

Второй пласт романа – расколотость литературного процесса начала века. Старые, и по мнению Белого, отмершие формы символизма мешали чистоте искусства, соединению жизни и искусства: обе позиции как-то обрываются: в одной нет уже слов, в другой - нет уже действия <...> Мережковский - слишком ранний предтеча д е л а, Брюсов - слишком поздний предтеча с л о в а(Андрей Белый) . Это были две правды в литературном процессе и определили концепцию творчества самого Белого в начале века. И вот если исходить из этой точки зрения Белого на литературу, то трагедия Дарьяльского как раз и будет иллюстрацией этого второго ''литературного'' пласта в романе (метание между уже "мертвой формой" - Катей, и культурой в целом, - позиция Брюсова, и между жизнью - Матреной, - позиция Блока, Мережковского, самого Белого того периода).

Чуть позже Белый начнет писать небольшую повесть – продолжение Серебряного голубя, вторую книгу трилогии, однако повесть разрастется в роман и в 1913 году выйдет из под пера Белого один из лучших русских романов ''Петербург'' , который продолжит темы: Восток-Запад, Россия и революция.

Эта книга — подробный рассказ о мучительном любовном треугольнике, между Любовью Менделеевой, Блоком и поэтом Андреем Белым.
Книга состоит из писем Блока к жене, его жены - к Белому, Белого к Блоку (ощущение, что перечисляю некоторые запретные позы в Камасутре), выдержки из дневника Блока и воспоминаний Любови Менделеевой.
Полную версию дневника я читал не так давно, и могу сказать, что его могло быть чуть больше в книге.
Так же хочется сказать о статьях на тему данного любовного треугольника: статьи в интернете, такая же опасная вещь — как борщевик. Можно обжечься ложью и домыслами, притянутыми к «реалиям сегодняшнего дня».
В частности, во многих статьях говорится, что Любовь потому изменила Блоку, что настрадалась от его походов к проституткам и своей покинутости.
Это неправда. Точнее — не совсем правда: проститутки были позже..
На этом, собственно, заканчивается «нормальная» часть рецензии, в «сюртучке» и начинается «закрытая вечеринка для друзей» — мои лирические неврозы.

Ночь, улица, фонарь, аптека..
Ранее утро, ванная, фонарик на лбу, таблетки..
Вам никогда не хотелось умереть после прочтения книги?
Любовный треугольник: Саша Блок, Люба Менделеева и Андрей Белый.
Мне становится плохо, вечереет в глазах, от одного этого образа: любовный треугольник. Он разбил мою жизнь..
Странно я читал эту книгу: прочитал 25 страниц. Появились слёзы на глазах. Пошёл сделал чай. Поиграл с котом на полу. Снова слёзы на глазах. Чай остыл и ждал меня за столиком, на свидании, но я не пришёл. Стенки на бокале чая — словно бы плакали.
Потом принял ванну. Не сразу понял, что воду забыл включить и просто голый лежал в пустой ванне.
Словно лунатик на свидании. Не хватает цветов в ванне (подумала моя грустная улыбка).

Вернулся в спальню, взял книгу и спрятал её под кровать. Что бы не светила в темноте и не разрывала мне сердце.
Ночью лежал в постели и не мог уснуть. Казалось, под кроватью лежит моя любовница и тихо улыбается мне.
Прошептал ей: любимая, прости меня… я тебя очень люблю. Хочешь.. я лягу к тебе под кровать?
И протянул руку, опустив её на пол. Мой кот Барсик подошёл к руке и грустно лизнул ладошку..
Снова слёзы проступили на глазах.

Всю ночь мечтал с Сашей Блоком, Любочкой Менделеевой и Андреем Белым.. о моём смуглом ангеле в Москве.
Вы тоже любите помечтать с книгой? Конечно, мечты у всех разные..
Я мечтал… о смерти. Неужели вы не мечтаете о смерти? Странно..
Я даже вслух прошептал, чтобы попробовать слово на вкус: когда я умру… я наконец-то буду с любимой моей и никто уже не сможет нас разлучить.
Мой план был гениален до слёз: мой прах разделят на три части.
Первую часть, нежно развеют возле подъезда моего московского ангела, на травке, и мой счастливый прах, каждое утро и вечер будет целовать милые ножки моего ангела, а она даже не будет знать об этом.

Вторую часть праха, я попрошу моего друга, смешать с типографскими чернилами: он опубликует маленький томик (лазурный!) моих стихов, посвящённый самой прекрасной женщине на земле: я каждую ночь буду лежать на милых коленях любимой, как когда-то моя голова лежала на них, с упоением счастья.
Быть может мой ангел даже будет спать со мной и разговаривать по ночам..

Третью часть праха.. я попрошу сохранить. И когда мой смуглый ангел умрёт, тайно, ночью, мой друг (подруга?) перенесёт меня (прижав мой прах к груди, как букетик цветов!) на её могилку и похоронит в её милых ножках: я свернусь там ласковым серым клубочком, как кошка, и буду до конца света спать в милых ножках смуглого ангела..
Когда настанет Конец света и все воскреснут.. вот она удивится, потягиваясь своими смуглыми крыльями, увидев меня, у своих милых ножек..

С чего начать? С Перси Шелли? Тот ещё мастер по любовным треугольникам.
Иногда, в моменты вдохновения и хорошего вина, я верю в реинкарнацию. Только мне смешно думать, что после смерти, лишь одна душа покидает тело: смотря кто как жил, и — чем жил.
У великих душ, и великой любви, после смерти, тело покидает целый рой мотыльков — душ.
Я думаю, Блок, как и Цветаева, как и Белый — были частью души Перси Шелли.
Юный Блок познакомился с юной Любовью, как и Шелли, с сёстрами Годвин (одна из которых станет его милой женой Мэри): приехал на белом коне в дом Менделеевых, где его встретили.. три очаровательные сестры.

В некотором смысле, Блока можно назвать — Дон Кихотом любви и поэзии.
Блоку хорошо бы родиться где-то в древней Греции и служить там весталкой при храме, или в средневековом монастыре где-то во Флоренции и кротким монашком молиться на коленях в храме, у витража прекрасного смуглого ангела, с чуточку разными глазами, цвета крыла ласточки.

Но Блок Родился поэтом в России. Как и Дон Кихот, он начитался много прелестных книжек, и по закону ангелов (а Блок, был ангелом, пусть и смуглым), витальность тела у него сместилась в душу: телесное, как и положено в любви, стало — душой. Неприкаянной.
Беда в другом: не всё тело стало душой. Что-то он убрал «в подвал» — грядущего.
Блок буквально бредил мистическими миражами, Душой мира и Софией. Искал их заземления в мире.
И нашёл.. в Любови Менделеевой. Он называл её — Душой мира и Девой Марией.

Лестно для девушки? О да. Да по сути тут обычная мистика любви: если ты любишь Той самой любовью, то сердце твоё и объект твоей любви, и правда, покидая узкие и нелепые рамки «человеческого», в которых только и возможны ссоры, обиды, гордыни, страхи и сомнения и «распятия любви», - становятся сопричастны звёздам, стихам Петрарки, травке, у церкви св. Клары в Авиньоне, улыбке Девы Марии.
Всё это так и так мимолётно и блаженно..

Но если человек зарывает сердце и любовь в книжную пыль, или мораль, не важно, то он неминуемо  — падает с небес любви, как ангел, и эти великие и мерцающие образы-лики любви, о Деве Марии, стихах Петрарки — вязнут как солнечный янтарь, превращаясь в камень и ад.
Может даже это судьба всякой истины: её можно коснуться лишь мельком и нежно.. как сердца и сна женщины.

Догадывалась ли юная Люба, что, конечно, приятно, когда в тебе видят Душу мира и Деву Марию.. но не очень приятно, когда в тебе — по сути, не видят Тебя самой, женщину не видят, и, что самое страшное: с Девой Марией, разумеется — не спят.
В этом был великий грех Блока: он заигрался в мистику, желая любви лишь небесной, и перестав видеть любовь земную, более того, стыдясь Эроса, телесного, как чего-то постыдного и тёмного.
Я бы хотел вызвать на дуэль того мерзавца, который много веков назад разделил в морали, понятия души и тела, заложив мины на века вперёд, спровоцировав ад в отношениях и любовные томления, из-за которых погибло больше людей и сердец, чем во всех войнах вместе взятых: тело, это такая же душа, только ещё более бесприютная и одинокая.

И разве удивительно, что с такими небесными мечтами, через год после свадьбы, жена была — девственницей?
Это мучило Любовь. А кого бы не мучило, если тебя фактически, не замечают, как женщину, и ты по сути стала — призраком, а вместо тебя видят какую-то богиню?
Ещё и матушка Блока, растравляла раны, то и дело нахваливая Любу: мол, лапушка моя, ты беременна! Счастье то какое!
Ага. Дева Мария. Непорочное зачатие…
К слову, чуть не повторилась пушкинская еритическая поэма — Гаврилиада, когда к Деве Марии явился вместо ангела — Демон, от которого она и зачала.
Вместо демона был — Андрей Белый.

Собственно, Блок и Любовь, словно бы сами вызвали его дух на спиритическом сеансе своих погибающих отношений: томились по чему то блаженному и третьему в их любви.
Как говорится — бойтесь своих желаний. Или формулируйте их чётко, ибо судьба — та ещё дура, а быть может, обыкновенный аутист.

Что забавно, Блок и Белый (даже начальные буквы их фамилий, не только одинаковы, но и являют собой геральдический абрис двух крыл — тёмного и белого, если сложить эти буквы вместе: спина к спине), познакомившись после свадьбы (1903), писали друг другу нежнейшие письма, до того нежные.. что на мистическом уровне, они словно бы — повенчались. В хорошем смысле: так на мистическом уровне, звёзды давно повенчаны с цветами.
А мои уста… с твоими смуглыми ножками, о мой смуглый ангел.

Я сейчас не шучу. На мистическом уровне, их души искали зримого заземления для более огневого и корневого прорастания друг в друга.
Не их вина, что они были — не только полыхающими душами, но и — людьми. Ах, если бы только — душами!
Таким «заземлением» стала для них — Любовь Менделеева. Словно далёкая и смуглая планета, где встретились их души.

В некотором плане, это была чудовищно-прекрасная гармония: Блок видел в Любови — божество, Белый — совершенную женщину.
Ах, если бы это видел один человек! Вот был бы рай для Любочки.. Но в этой нелепой и безумной жизни, этот Человек мучительно и крылато разделился на Белого и Блока: в менее безумном мире, Любочка должна была мистически и блаженно раздвоиться, разделиться: душа бы ушла с Блоком, на небеса, а тело — ещё одна душа — улетела бы с Белым на далёкую Землю.

А что в итоге? Блок в конце жизни вспоминал:

Люба испортила мне столько лет жизни. Она довела меня до того, что я превратился в того, кем являюсь сейчас.
Но то что было между нами с 1898-1902, связало нас навсегда. Я люблю её

А что писала Люба в конце жизни? — Ну какая я ему жена?!
Или: Белый, прав, конечно: он один меня любил и ценил, —  меня, живую женщину.
Я, конечно, была с ним бесчеловечна..

А что же Белый? После ада любви с Любой, он словно бы чуточку умер. И как полагается в таких случаях, встретил ангела — Асю Тургеневу.
Но и с ней жизнь не заладилась: Белый был — надломлен тотально.
У Цветаевой есть прекрасный очерк о нём: она его называла нежным духом. Это было в пору.. тотального обострения невроза всей его бескожей судьбы, когда он пьяным и полубезумным, как русалочка в советском фильме, танцевал в кафе берлинских на столах, пугая сытых бюргеров: опять эти русские с ума сходят.

Андрей Белый и Ася Тургенева

В конце жизни, он встретил другую женщину — милую Клавдию, которую не любил, но она любила его — как ангел: она помогла ему выжить в аду 30-х годов и он умер у неё на руках.
Что с этим миром не так? Любовь словно обречена на распятие: если ты посмел любить больше, чем положено любить человеку, или мужчине и женщине — ты обречён.
Люби нормальненько, и будешь сытеньким в любви.
К чёрту такую «земную» любовь.

Цветаева однажды записала в дневнике: трагедия всей моей жизни в том, что я вышла замуж за прекраснейшего человека… который должен был быть лишь моим другом.
В этом и беда всех любящих: мы, как дальтоники-аутисты с Сириуса, путаем страстность дружбы и родства душ, с любовью. А потом мучаемся.. встретив настоящую любовь.
Думаю, что лет через 1000, люди поймут, что большая часть нашей любви — была греховной, в том плане, что мы любили друзей и были женаты на друзьях, и это почти инцест, в то время как наша настоящая любовь оставалась за кадром нашей жизни и монстры морали и страхов запрещали нам их любить и любовь распиналась, а значит умирал снова — бог, но этого греха, люди почему то не видели, не хотели видеть.

Что не менее забавно, Белый и Люба — оба, огневые невротики.
Вот только Белый — Это реально ангел, с взвихренной, метельной гениальностью.
А Люба? В том то и беда — без любви, она — почти никто. Словно недовоплотившийся дух.
В мемуарах у Ахматовой написано, как она в 30-х годах впервые встретилась с ней и.. по женски — пригвоздила, как бабочку — булавкой: сравнила её с бегемотом, ужаснулась её сутулости и огромности спины, прошлась по её лицу и мужскому басу.
Думаю, если бы Анна встретилась с женой Пушкина, она бы прошлась по ней ещё сильнее: такова ревность..

Факт есть факт: Андрей Белый, Блок и Люба — и правда были созданы друг для друга. Они — единое крылатое существо, по нелепости, родившееся в трёх разных телах: это ад. Это камасутра в Аду.
И не случайно Белый говорил, Люба — это я.
Это же могла сказать и Люба: Андрей — это я. Саша — это я..
Какой-то метафизический мазохизм, или даже — мастурбация ангела в аду, где пол — утрачен, погас, как одинокий фонарь в забытом парке и пол на миг стал как бы вне тела, как мотылёк перепуганный, и вот шелестит листва, порхает мотылёк, ангел лежит в траве, плачет и содрогается метелью белоснежных крыльев.
Люба не просто так сказала, что была бесчеловечна с Белым. Но это она сказала с Гималаев своего зрелого возраста: там всё видно.. и грехи наши и блаженства.

Женщина, в отличие от мужчины, привыкла жить в 4-х измерениях. Ей тесно в теле человека. Мужчина не часто это ощущает, хотя есть и дивные андрогины.
Люба мерцала в любви, словно в разных временах и пространствах: в одной строчке письма, она писала: я не знаю, люблю тебя или нет..
И в следующей же строке, словно за поворотом дома, её ангел ранит кинжалом в грудь и она умирает, освобождается от «морока» человеческого и становится — сплошной душой: я люблю тебя, люблю! Пиши мне! Люби меня! Я твоя!!
И на тенистом переулочке следующего письма: не люблю. Не пиши никогда! Я люблю одного Сашу.
И в конце этого же письма: люблю одного тебя, желанный!! Напиши мне!!
Множественные умы Билли Миллигана — нервно курят в сторонке..

Это не совсем истерия. В идеале, это именно горнее мерцание в разных временах и пространствах души и судьбы.
Может ли мужчина выдержать такое? Это всё равно, что ехать с женщиной на машине и на всей скорости попытаться медленно выйти на трассу, будучи пристёгнутым: это стирание до мяса — крыльев, сердца, мозга, души, ноги, руки: судьбы и жизни.
Можно ли удивляться, что Белый был изувечен духовно?

Он писал Блоку: я отдал ей всю душу.. и она мне её не вернула. Я без души. Я задыхаюсь без Любы. Куда она — туда и я.
И тут следует вечный, странный образ в любви, который знает каждый влюблённый, знала его и Цветаева: я — ваша покорная собака. Куда вы с любой, туда и я..
Тут примечательно образ преодоления «человеческого», которому мы все почему то привыкли поклоняться. Хотя всё лучшее в нём — от души и любви: они тотально противоположны ему и лишь на время им «по пути».

Мне кажется, такой человек как Белый, гений, с неприкаянными крыльями за спиной, для кого душа и любовь — одно, мучился всю жизнь своей огневой душой, которая была больше его тела, разрывая и опаляя его, и он изнывал от неё и не знал, кому бы её вручить: ибо разделённая на двоих, душа бы уже не жгла.
Вручил — Любе. Она и сама этого потребовала. Многие не подозревают, что любовь тем экзистенциально страшна, что сказав — я люблю тебя, ты перестаёшь быть собой: ты навсегда отдаёшь себя другому и впускаешь другого — в себя: обмен душами, как кольцами.
Обратно уже не разменяешь. Это не рынок. Если мы конечно не говорим о банальной земной любви, на которую так падки многие, принимая её за любовь, почему-то.

Белый — оказался в аду. И как невротик-гений, ему казалось, что он — умер, и его лицо — лицо трупа.
Он даже вызвал Блока на дуэль. За это я и люблю Серебряный век, в судьбах которого томится таинственный смуглый ангел: эта дуэль более гениальна, чем большинство стихов Белого (о романе Петербург я не говорю: Набоков его считал одним из самых гениальных в 20 веке).
Внимательный читатель, с разбитым сердцем, особенно, подметит, что Белый вызвал Блока на дуэль, не для сведения счётов: это была идеальная русская дуэль: это было.. тайное самоубийство.

Белый просто не мог жить без Любы. С одной стороны он и её хотел убить и Блока и.. Себя.
Белый бы не выстрелил на дуэли: он бы ждал, когда в него выстрелит Блок.
Как мы помним, Белый — это Люба. Фактически, это была спиритулистическая дуэль Блока с женой, невиданная в мировой классике.
Убив себя на дуэли, рукой Блока (это всё единое существо), Белый бы освободился от невозможности быть с Любой, его душа бы освободилась…
У Любы — три души: Блока,Белого и.. своя.
Или только две? А? Её душа была то вообще?

Боже.. в каком нелепом мире мы живём!
О мой смуглый ангел.. почему нельзя в этом безумном мире, быть вместе с тобой?
Это так же безумно, как если бы крылья оторвали у бабочки и сказали: живи! И крыльям, и бабочке..
Как жить в этом мире без тебя, любимая? Как?
Любовный треугольник.. треубольник. Я не ревнивый, ты знаешь. Я — лирик.
Блок писал: я лирик, и в этом моя беда. За лиричностью полыхает бездна, способная убить человека, и большинство не видит её.

О мой смуглый ангел, почему в любви нельзя стать.. веточкой сирени?
Было бы славно, если бы в муках любви, по пятницам, человек бы нежно кончал с собой и превращался… на один день — в веточку сирени, или в книгу, на коленях у любимого человека или в чашечку чая в его милых руках.
Ты бы лежала в постели со своим любимым человеком, болтала с ним о чём-то, а я, нежная веточка, лежал бы у тебя на милой груди, от нестерпимого счастья, слегка прищурившись ароматом.
Я был бы счастлив быть хоть твоим белым носочком, хоть травкой, по которой ты ходишь с любимым своим, хоть его милым дыханием и твоим — в сексе вашем, хочу быть капельками пота (похожими на сирень на заре) на твоей шее, во время ваших ласк..

Да что там.. я готов даже пасть, как ангел, с небес блаженства, и перестав быть твоим белым носочком или капельками пота на шее, стать — простым человеком, и во время секса твоего, с любимым, быть рядом, и просто нежно целовать твою тёплую ладошку, невинно и нежно прижимая её к губам или к сердцу.
Я хочу жить в мире, где просто поцеловать ладошку любимой во время её секса с другим, не было бы грехом.
Я хочу жить в мире.. где, если нужно, я готов умереть, убежать из рая, словно из самой мрачной психбольницы, с букетом флоксов и роз для тебя, неземной, и.. нежным призраком, целовать твои руки, колени, когда ты занимаешься сексом с другим, или когда ты просто спишь и я тебе снюсь, или когда ты просто пьёшь утром свой любимый зелёный чай, с миндальным печеньем.
Я не ревнивый.. я просто не могу без тебя. Совсем.

В какой-то момент, читая письма Белого к матери Блока, Александре, в голове моей вспыхнул озорной светлячок мысли: там затаилась такая нежная оскоминка доверия и нежности и боли: а было бы славно, — подумала моя улыбка, — если бы этот любовный треугольник был «уравновешен» мамой Блока: если бы она была влюблена в Белого.
Прелесть: Белый пишет о том, что хочет убить её сына, что хочет убить себя, что безумно любит Любу..
А мама Блока.. словно Ангел, прижимает его к сердцу.
Блок тоже вызывал Белого на дуэль.
Но самая прелестная дуэль состоялась… когда Белый вызвал Блока на дуэль и в дом Блока пришёл секундант.
И знаете что произошло? Секс.
О, не пугайтесь, это не совсем обычный секс.
О!! Не пугайтесь снова! Ничего развратного не было!

Просто я привык читать книги — в 4-х измерениях. На спиритуалистическом уровне, это был именно секс и продолжение страстной и мучительной борьбы между Белым и Любой.
Дело в том, что Блок был уставший, после прогулки с Любой, и она усадила секунданта за чай.
Это была чисто женская и нежная дуэль: женщины и секунданта: вестника смерти и любви женщины.
Люба просто зашептала его нежностью и уютом, и секундант.. поплыл. Быть может… он влюбился в Любу?
Люба ведь на Белом решила испытать свои чары «Души мира», богини.

Потом уже, после размолвки с Белым, она «ненавидела» его за то, что он в ней пробудил — демонёнка.
Брак вскоре — поплыл (вслед за секундантом). Блок стал посещать проституток, причём, часто, выбирал самых уродливых, и.. развращал их.
Люба, так любившая театр, стала менять, как роли и сцены — любовников. То уходить из дома, как кошка-лунатик, то приходить.. беременной. Как в 1907 г.
Блок принял ребёнка, но он умер в младенчестве.
Так они и жили: душа в душу: как у Тютчева в стихе: Так души смотрят с высоты, на брошенное ими тело: то Люба покидала Блока, как душа, то Блок — Любу.

И вместе они долго быть не могли, и без друг друга словно бы умирали,, и мучили друг друга и любили.
Ах, если бы Блок встретил Любу не в юности, когда в нём ещё бродил розовый туман мистики!
А взрослым, когда душа и тело — стали одним целым.
А какие клятвы были у юного Блока! Я твой навсегда.. я твой ученик и сделаю для тебя — всё, лишь бы быть с тобой.
Если честно, меня иногда начинает уже тошнить от подобных слов любви: люди кидаются словами, как богачи, деньгами, не зная им цену.

Боже… неужели так сложно было, ради любимой женщины, послать к чёрту, - мистику, мораль, страхи свои, или иные химеры, и просто от себя сделать шаг к любимой? Потому что любовь и любимый человек — это и есть подлинный Ты, несмотря на то, что современные кретины-психологи со всех дыр кричат об обратной эгоистичной чепухе: люби себя! Прежде всего — Себя! Блок и любил.. себя. Свои страхи, сомнения, туманы души и вывихи души — любил и лелеял больше, чем любимую. Мне так странно иногда смотреть на людей, которые как английские матроны смущаются слов — мастурбация, свысока фукают на это, а настоящий ад мастурбации, когда человек в душе любит и ласкает лишь себя — они не замечают, и вместе с моралью — участвуют в этом содоме, где человек и любовь — умирают.

Неужели так сложно было, принять Любу такой, какая она есть, увидев в ней — женщину!
А… ну да, это то и есть настоящая мистика, а не розовые туманы её, с эльфами и Душой мира: сделать шаг в сторону, от себя, своего эго, своих страхов: это всё равно что - чуточку умереть.
Кто боится умереть, тот быть может и боится любви.
Любовь одна  — бессмертна.

Господи.. да ради любимого человека не то что в сторону от себя, не грех отойти, сделав шаг от эго (для большинства людей это так же сложно, как шаги по Юпитеру, где человек весил бы 700 кг), но и хоть до луны дойти на коленях! Да хоть стать тем, что уже не является человеком, слава богу: веточкой сирени, травкой под ножками любимой, или даже её милым чеширским плевочком в цветах, лишь бы быть с ней рядом.
Нет в этом мире ничего выше любви, правда, Саша Блок? Правда.. понимаешь это, когда уже мир летит к чёрту, и душа изувечена и бескрыла.

Флэшмоб 2012, совет от TibetanFox

Что-то необыкновенное. Первое время я не понимала, что происходит. Да и по прочтении понимаю не то чтобы совсем.
Мистика действительно околомайринковская, как и предупреждали. Но с большой поправкой на национальный колорит. У меня даже прохладное отношение к вопросу о судьбах России сменилось некоторой заинтересованностью. На протяжении всего романа чувствуется, как нагнетается перед революцией обстановка, на уровне символов обозначен выбор между Западом и Востоком и несостоятельность этого выбора, и собственный путь.
Язык головокружительно красив (хоть и очень своеобразен), текст сам по себе головокружителен. Как и духовидческий образ Петербурга, чьи формы - отнюдь не проспектно-канальная сетка, а некий эктоплазменный кисель, или даже еще эфемернее - разбитое рябью отражение. Космическая жуть врывается в повествование когда хочет.
И не обошлось без человеческого, слишком человеческого: острого момента из жизни несчастливой, взаимоотчужденной семьи. Отцу и сыну взаимное сходство внушают отвращение (это нагнетается, как революционное поветрие), взаимное различие затрудняет понимание, возвращение в семью матери, сардинница ужасного содержания...
Эта линия романа неким образом разрешается. А с судьбами непонятно.

Флэшмоб 2012, совет от TibetanFox

Что-то необыкновенное. Первое время я не понимала, что происходит. Да и по прочтении понимаю не то чтобы совсем.
Мистика действительно околомайринковская, как и предупреждали. Но с большой поправкой на национальный колорит. У меня даже прохладное отношение к вопросу о судьбах России сменилось некоторой заинтересованностью. На протяжении всего романа чувствуется, как нагнетается перед революцией обстановка, на уровне символов обозначен выбор между Западом и Востоком и несостоятельность этого выбора, и собственный путь.
Язык головокружительно красив (хоть и очень своеобразен), текст сам по себе головокружителен. Как и духовидческий образ Петербурга, чьи формы - отнюдь не проспектно-канальная сетка, а некий эктоплазменный кисель, или даже еще эфемернее - разбитое рябью отражение. Космическая жуть врывается в повествование когда хочет.
И не обошлось без человеческого, слишком человеческого: острого момента из жизни несчастливой, взаимоотчужденной семьи. Отцу и сыну взаимное сходство внушают отвращение (это нагнетается, как революционное поветрие), взаимное различие затрудняет понимание, возвращение в семью матери, сардинница ужасного содержания...
Эта линия романа неким образом разрешается. А с судьбами непонятно.

Андрей Белый начинает свою карьеру с романа "Серебряный голубь", причём в предисловии хвастливо заявляет, что это первая треть трилогии, которую он задумал. Слава богу, что в дальнейшем он забросил идею написать эту трилогию и сосредоточился на стихах, а потом и создал отличнейший "Петербург". Потому что это — ерунда несусветная.

Что самое интересное, задумка у романа вполне себе прикольная. В уездных деревеньках растёт и расширяется секта "голубей" (списанная с вполне реально существовавшей секты хлыстовцев). Голубь — символ мира, кротости, б-га и всего прочего, такой символ, что хоть ложкой ешь. Голуби периодически накуриваются в баньке какими-то травушками, галлюцинируют, вербуют новых членов, молятся по-странному и ждут пришествия мессии, который должен у них родиться. Глава общины твердит, что мессию родит некая Матрёна — тупая, рябая простушка с обвисшими грудями, изъеденным оспой лицом и ветром в головушке. Почему эту Матрёну все хотят — непонятно, точно мистика. И тут в деревеньку приезжает поэт из большого города, которого страхолюдина Матрёна отбивает у невесты и активно пытается состряпать мессию на скорую... Хм... Руку? Кончается всё уныло, обламываются все персонажи по очереди, а читатель — главным образом. Впрочем, спойлерить не буду, вдруг кто-то всё же решит почитать.

Идея — отличная. Чем может взять такая баба столичного хлыща? Что происходит у хлыща в голове? Какие интриги крутит секта? Ничего этого вы не увидите, а если вдруг проскользнёт — то тоскливейшим обрывком, лучше бы уж это не знать и самому додумать. Зато Белый активно экспериментирует с языком, при этом во всех абсолютно ненужных экспериментах так и сквозит: "Эх, как я вам сейчас закручу да понастилизую! Прямо вот мужиков простецких увидите с моих страниц и берёзки русские!" На деле это выливается в уродливые предложения с многочисленными инверсиями, которые придают речи оттенок бабьего завывания "ой да вышла баба к речке быстрой, да бельё грязное в водах голубых да позастирывала". А уж сраные русские берёзки, да травинушки, да ветерок начинаешь ненавидеть страницы с пятой, потому что они занимают добрых три четверти текста, но при этом вообще никакой смысловой нагрузки не несут, просто воткнуты для красивости и духа русского. Единственный более-менее любопытный приём — олбанский язык. Так-то, его придумали не удаффовцы и даже не Пьер Гийота (как утверждает Маруся Климова), а Андрей Белый в далёком 1910 году. Олбанской речью Белый передаёт диалоги и песни, выглядит это весьма комично, а иногда и вовсе непонятно, потому что в своём стремлении показать безграмотность крестьянского быдла Белый доходит до карикатурных и уродливых конструкций, которые сейчас по прошествии стольких лет уже и не распутаешь.

Как итог — интереснейшая идея, испорченная незрелым исполнением, плохой продуманностью и чисто юношеским стремлением наворотить чего-нибудь этакого, необычного. Хорошо, что Белый и сам, как мне кажется, осознал неважнецкое качество романа и не стал продолжать эту унылую историю.

Стихи поэтов Серебряного века - это моя особенная любовь. Поэтому пройти мимо данного издания я никак не могла, оно запало мне в душу с самого первого взгляда и темой, и оформлением.

Эти цвета, эта пыльная розовая нежность обложки, эти шрифты и бумага - всё в этом сборнике выглядит для меня почти что идеальным.

Причём - редчайшее счастье - в дополнение к прочим внешним достоинствам, обнаружилось так же, что хорош тут не только состав напечатанных имён, но даже выстроенная из них очередность. Она имеет свой особенный шарм, смысл и красоту.  Поэты не просто ссыпаны вразнобой или расположены по алфавиту, годам творчества или жизни. Тот, кто знаком с их судьбами, тот легко разглядит принцип по которому был собран сборник. Не знаю кто придумал подобное решение, но этот человек гений! Большое ему спасибо.

Самих стихов в сборнике не слишком много, всего по 10-20 штук для каждого поэта или поэтессы. Радует, это не всегда самые известные или популярные их творения. Это здорово.

По итогу - я осталась невероятно довольна этой книгой! Просто по максимуму. Даже вдохновилась взяться за всю серию целиком. Из двадцати двух книг на данный момент две у меня уже есть - Бодлер и «Серебряный век». Начало мини-коллекции положено. Очень хорошее начало!

Стихи поэтов Серебряного века - это моя особенная любовь. Поэтому пройти мимо данного издания я никак не могла, оно запало мне в душу с самого первого взгляда и темой, и оформлением.

Эти цвета, эта пыльная розовая нежность обложки, эти шрифты и бумага - всё в этом сборнике выглядит для меня почти что идеальным.

Причём - редчайшее счастье - в дополнение к прочим внешним достоинствам, обнаружилось так же, что хорош тут не только состав напечатанных имён, но даже выстроенная из них очередность. Она имеет свой особенный шарм, смысл и красоту.  Поэты не просто ссыпаны вразнобой или расположены по алфавиту, годам творчества или жизни. Тот, кто знаком с их судьбами, тот легко разглядит принцип по которому был собран сборник. Не знаю кто придумал подобное решение, но этот человек гений! Большое ему спасибо.

Самих стихов в сборнике не слишком много, всего по 10-20 штук для каждого поэта или поэтессы. Радует, это не всегда самые известные или популярные их творения. Это здорово.

По итогу - я осталась невероятно довольна этой книгой! Просто по максимуму. Даже вдохновилась взяться за всю серию целиком. Из двадцати двух книг на данный момент две у меня уже есть - Бодлер и «Серебряный век». Начало мини-коллекции положено. Очень хорошее начало!

Знаете, о чём я думала, во время и после прочтения этого романа? Мне было безмерно грустно от того, что прозу серебряного века практически никто не читает; Возможно, из-за самолюбия я радуюсь, что эти книги сейчас мало кого интересуют( чувствую себя своего рода первооткрывателем). Да, как-то чересчур неоднозначно. Конечно, чтение "Серебряного голубя" - занятие не из лёгких. Стиль Белого с ума свести может. А его обороты, многократные повторы и предложения в полстраницы! Для таких книг нужен чистый, трезвый ум. Особый интерес может вызвать у филологов.

Честно скажу вам, читался роман уж очень тяжело. Несколько раз прерывалась, то бросала, то снова принималась за чтение. И вот уже спустя некоторое время заметила, что мысленно возвращаюсь к книге. Не исключено , что спустя какое-то время я вернусь к нему. Может это будет выражаться не в перечитывании. просто предложу почитать его своим детям. Конфликт детей и родителей , переплетающийся в исторических параллелях , происходящее в Питере, да и приправлено мистикой , или скорее всего чем -то бредовым, дает пищу для задумок нашему мозгу. Повторюсь , читать тяжело, но притягивает чем-то книга, это однозначно.