Страшно грустное произведение. Но писатель показал как из в общем-то из доброго и добродетельного человека может получиться страшное зло – когда он свято (!) убежден в собственной правоте и облачен самой любовью… Только любовь ли это?
Из послания к Коринфянам:«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»
А если это не так, то это – страшное зло…Оказывается, самое трудное не проявить жалость, милосердие, заботу о человеке, а … суметь остаться трезвым в чувстве любви… Как только любовь охватывает человека, он перестает понимать, что объект его любви – не его собственность, и собственное понимание чужого счастья оборачивается навязыванием своей воли, подчинение своим прихотям…
Данная истории описывает страшную трагедию человека… Он хотел спасти, он радовался чужому «воскрешению», он дарил всего себя бедной девочке… Пастор не смог остаться безучастным к судьбе слепой сиротки, и воскресил своим участием и заботой, любовью к жизни человеческую душу:
«Жилица ее непросветленного тела — душа, должно быть, ждет, замурованная, чтобы коснулся ее наконец луч твоей благодати, господи! Позволь же моей любви совлечь с нее, если можно, эту ужасную тьму!»
Но так и не смог ее «отпустить», не смог принять право этой чужой жизни на свою жизнь… В какой-то момент чувство любви к девушке переросло в страсть, вожделение, и он потерял понимание, в какие «сети» он угодил… Сначала привязанность, потом чувство ответственности, потом участие в чужой судьбе, которая становится синонимом «моя», а потом ревность и собственничество… В результате он уже не мыслит свою жизнь без нее…
Это произведение интересно как раз тем, что представляет эту историю в виде дневниковых записей пастора. В них он как раз искренен, но… не критичен к себе… А ведь все происходило в нем почти «на глазах» у самого себя… Очень метафорично получилось – он заботился о слепой девушке и пытался «заслонить» от нее жизнь, пытался сам стать для нее этой жизнью, упивался этим, … а в результате сам стал в определенном смысле слепым, и к тому же коварным искусителем для юной наивной особы.
«Почему бы нам, в таком случае, не полюбить друг друга? Скажите, пастор, неужели вы видите в этом что-нибудь дурное?
— В любви никогда не бывает дурного.
— Я ощущаю в своем сердце столько добра. Я не хотела, чтобы Жак страдал из-за меня. Я никому не хотела бы причинять страданья… Я хотела бы дарить одно лишь счастье»
«Если и существует ограничение в любви, то оно не от тебя, боже, а от людей. И какой бы преступной ни казалась людям моя любовь, скажи же мне, что в твоих глазах она свята!
Я стараюсь поставить себя выше идеи греха, но грех для меня непереносим, я не хочу оставить Христа. Нет, я не допускаю мысли, что совершаю грех, любя Гертруду. Я мог бы вырвать из сердца эту любовь не иначе, как вырвав самое сердце, но к чему это? Если бы я уже ее не любил, я должен был бы ее полюбить из одной жалости; не любить ее — значило бы предать ее: она нуждается в моей любви…
Господи, я не знаю… Я знаю только тебя. Веди же меня. Временами мне кажется, что я погружаюсь в мрак и что зрение, которое собираются ей вернуть, от меня самого отнимают»
Он все время критикует свою жену за то, что та не одобряла его увлечения этой историей. Во время поездки его с Гертрудой на концерт в своих дневниковых записях пастор можно сказать яростно защищается – он пишет о жене, что «согласно своему обыкновению ничему не препятствовать, она позволила нам сначала уехать для того, чтобы потом получить право осудить. Она, собственно говоря, не сделала мне ни одного упрека, но самое ее молчание было красноречиво». А потом признает, что простую просьбу жены он не выполнил, хотя это и было никаким не духовным подвигом, а простой повседневностью: «Сознаюсь, что по прибытии в Невшатель я так и не сходил расплатиться с нашей суровщицей, как просила меня Амелия, и не привез ей коробку ниток». Но неблагополучие в семейном общении с женой он полностью вменяет именно ей в вину.
«Увы! есть души, упорно отталкивающие от себя всякое счастье: неприспособленные к нему, неловкие… Я думаю о бедной моей Амелии. Я беспрестанно призываю ее, я толкаю ее, понуждаю у счастью. Ибо каждого хотел бы я вознести к богу. Но она все время уклоняется, замыкается в себе, как иные цветы, которые не распускаются ни от какого солнца. Все, что она видит, волнует ее и огорчает.
— Что поделаешь, друг мой, — ответила она мне недавно, — мне не дано было родиться слепой»
Страсть, грех, эгоизм… Даже радость от возможности счастливого исхода операции вызывает у пастора страх потерять Гертруду… Страшная любовь, которая убивает, которая убила сразу нескольких человек… И трагедия здесь в том, что это человек призванный самим его саном к спасению других заблудших… Но сам погубил, совратил…
Он предает свою веру, свою семью и ничего не хочет замечать. Очень показательно, что сам в своих записях пишет о том, что близкие как раз и понимают, насколько он заплутал, но…его несет в собственном эгоизме.
Постепенно пастор стал лгать самому себе, причем под это обоснование святости и невинности своей любви к Гертруде он ищет цитаты из Евангелия. Это встречает критику со стороны его сына, но… пастор не способен быть критичным к себе. Читая его записи, видишь как «слеп» человек, который видит в собственной семье все более негативного и повод для убеждения себя, что «там» не такая обстановка, что «та» не понимает его, у нее не такая чуткая и возвышенная душа и пр… Даже девушка чувствует, что из-за нее в семье пастора неладно, она пытается разрешить этот вопрос, но…пастор боится открыть ей правду жизни, убеждая себя, что она сама безгрешна, и в этом не надо ее разубеждать… Пастор пытался убедить, что любовь сама по себе свята и греха нет в том, что он преступает нравственный закон, ибо любовь не нуждается в соблюдении законов… Насколько далеко «забрел» человек в своих заблуждениях и как страшно его прозрение… Девушка оказалась более сильной и более честной, и не вынесла того горя, что она принесла его семье… Эгоизм не есть истинная любовь… А он искал именно своего…
«Когда я к вам вернулась, мне это сразу открылось; вернее, открылось то, что место, которое я заняла, отнято мной у другой, и что она из-за меня опечалена. Я виновата в том, что почувствовала это слишком поздно и, во всяком случае, в том, — я и так ведь все хорошо знала, — что позволили вам любить себя, ни с чем не считаясь. Но, когда предо мной появилось ее лицо, когда я увидела на этом жалком лице столько горя, я не могла выдержать мысли, что горе это дело моих рук… Нет, нет, не упрекайте себя ни в чем; позвольте мне только уйти и верните ей ее радость…»