15. Гордей

— М-м-м, я на такое даже не рассчитывал, — хвалю Веру, садясь напротив нее за кухонный островок.

Передо мной накрыт полноценный завтрак, достойный приличной гостиницы. Скрэмбл, тосты с сыром, несколько ломтиков ветчины, нарезанные помидоры и большая кружка дымящегося черного кофе.

— Решила, ты все-таки заслужил, — стреляет Вера в меня глазами, лениво улыбнувшись и прикрывая веки словно не до конца проснувшаяся кошка.

Перед ней небольшая пиала с творогом, и правда политым оранжевым вареньем. Ложку она рассеянно вертит между пальцами, наблюдая, как я пододвигаю к себе поближе тарелку с едой.

— То есть это плата за секс, — смотрю Леоновой в глаза, поднося ко рту кружку с кофе.

— Вряд ли ты берешь наличкой, — по-змеиному ласково улыбается она.

Какая же... Стерва кусачая! Красивая...

— Мне кажется, ты переплатила. Тут примерно на три презерватива, — киваю на нарезанные помидоры, — Я теперь тебе должен как минимум еще разок, — добавляю со значением, соскальзывая взглядом в неплотный запах ее шелкового халата на груди.

Вера поправляет халат и смешливо фыркает, с трудом сдерживаясь, чтобы полноценно не захохотать.

— Тебе бы в стендап, Гордей. Жаль, Шолохов-старший вряд ли оценит, — снова не больно кусает меня, отодвигая недоеденный творог и поднимаясь было со стула.

— Вер, подожди, надо поговорить, — я резко меняю тон на серьезный, взглядом пригвождая Леонову обратно к месту.

Слушается, хоть и недовольно вздохнув. В ореховых глазах легкое раздражение и вопрос.

Прочищаю горло.

— Думаешь, есть о чем? — нетерпеливо бросает Вера.

— Да, что у тебя с Сафиным? — спрашиваю в лоб.

Леонова картинно поднимает брови.

— С чего ты решил, что имеешь право об этом спрашивать? — холодно.

— А ты просто ответь, — откидываюсь на стуле, выдерживая ее мгновенно ставшим закрытым взгляд, — Поначалу я решил, что ты его любовница, но, кажется, это не так. Так что?

— Решил, что я - любовница партнера твоего отца, с которым ты только что сидел за одним столом, и все равно поехал ко мне по первому зову. Как некрасиво, — цокает Вера, переводя фокус.

— Да, и с удовольствием сделаю это еще раз. И даже не раз, — не ведусь на ее попытку меня пристыдить, — Но я думал, он - препятствие. И ты поэтому морозишься, а похоже...

— Он- препятствие, — отрезает Вера, сжимая кружку с кофе.

— Почему?

Молчит, смотря мне в глаза. Пухлые губы приоткрываются, в глазах появляется растерянность, но затем Вера моргает, и ее ореховый взгляд снова становится колючим и непроницаемым.

— Гордей, просто поверь, что для нас обоих лучше, чтобы он никогда не узнал о сегодняшней ночи. Ты меня понял? — вкрадчиво.

— То есть ты с ним все-таки спишь? — давлю я, непроизвольно повышая тон.

Мне, блт, жизненно необходимо знать ответ на этот вопрос! Потому что...

Потому что я смотрю на эту женщину напротив и понимаю, что влип.

Да, вот так быстро, стремительно, глупо. Но я влип и уже легко не выберусь. И мне плевать на ее прошлое, на все плевать, если в настоящем она будет моей.

— Все, что я хотела тебе сказать, я сказала, — поджимает Вера губы и снова поднимается со стула. Порывисто хватает кружку и пиалу с творогом, относит все в раковину, — Если не боишься проблем сам, то, пожалуйста, не создавай их хотя бы мне, — говорит, не оборачиваясь, пока ополаскивает посуду и сует ее в посудомойку.

Встаю из-за стола следом за Верой. Подхожу сзади и упираюсь руками в кухонную столешницу по обе стороны от ее тела. Нос щекочут поднятые к пучок кудряшки и запах миндального геля для душа, смешанный с пряным теплом ее кожи. Плечи Веры заметно напрягаются. Она застывает, пока я, не удержавшись, прижимаюсь губами к ее шее.

— Хочу, чтобы ты была со мной, — нашептываю, двигая губами по выступающим позвонкам.

— Не получится...— тихо выдыхает Вера, чуть качнувшись в мою сторону.

Так и не поворачивается. Вижу мурашки на ее коже. И такой жар по кровотоку прет от ее близости, что у меня сбивается дыхание и бедра непроизвольно прижимаются к ее попке.

— Скажи, что мешает, и я все решу, — бормочу, перехватывая одной рукой ее за талию, чтобы плотнее прильнула.

Вставший член оттягивает боксеры, толкаясь между женских ягодиц сквозь тонкие слои ткани.

— Вариант, что ты мне не нравишься, не рассматривается? — нервно и хрипло смеется Вера, и только сейчас отталкивает меня.

Резко разворачивается ко мне лицом и, выставив ладонь вперед, упирается ей в мне в грудь, увеличивая дистанцию.

Схлестываемся взглядами. В ее глазах тоже пульсирует томный зной — это невозможно скрыть. Поэтому я отвечаю совершенно уверенно.

— Нет, потому что я тебе нравлюсь.

— Какая самонадеянность, — ехидничает Вера севшим голосом.— Ты расплакалась от оргазма, — напоминаю ей я, пялясь на пухлые губы, которые так и тянет поцеловать.Леонова заметно вспыхивает румянцем и тихо возмущенно шипит.— Это всего лишь физиология!

— Не только. Мы оба знаем, что девочкам важно с кем, потому что кончают они прежде всего в голове, — делаю к ней шаг, игнорируя давление ладони на грудь. Становлюсь вплотную. Верины ноготки вонзаются в мою кожу, оставляя полнолуния. Царапается... Пусть... Наклоняюсь к ее губам.

— Изучал теорию? — она пытается придать своему тону обидную снисходительность, но ее голос предательски чувственно подрагивает, а мое дыхание уже смешивается с ее. Губы почти касаются губ.— Кто-то умничал, я запомнил, — шепчу рассеянно и дотрагиваюсь языком до ее нижней губы. Веду до самого уголка рта.

Вера прикрывает глаза. Ее рука непроизвольно двигается на моей груди, гладя.

— Еще помню, что женщины через хороший секс сильнее привязываются к партнеру, чем мужчины, — хрипло нашептываю Вере, покусывая ее подбородок и ведя влажную дорожку по шее, — Потому что у них выделяется не только дофамин, а как его... Забыл, — пытаюсь напрячь уплывающий мозг, пока тяну вниз шелковую ткань халата по Вериному плечу, —... А, точно, окситоцин. Гормон привязанности, — хриплю, уставившись на обнажившуюся женскую грудь.

— Я, может, как раз не хочу привязываться, — вдруг резко отталкивает меня Вера и отходит к самой спальне, рваными движениями возвращая халат на место.

Дробно выдыхаю, стараясь сдержать порыв пойти за ней и схватить. Что-то в ее глазах мне подсказывает, что это будет фатальной ошибкой. И сейчас лучше отступить. Как бы ни хотелось потратить третий презерватив...

— Может и не хочешь. Вопрос почему, — щурюсь, рассматривая ее и складывая руки на груди.

Молчит. И после накаленной паузы поджимает губы в упрямую линию и царственным кивком показывает на выход.

— Кажется, тебе уже давно пора, Шолохов. Я так на работу опоздаю.

— Выгоняешь? А как же еще два презерватива, Леонова? — драконю ее.

Ответом мне служат выброшенные из спальни мои вещи и громко захлопнувшаяся межкомнатная дверь.

16. Вера

Провожу помадой по губам, рассматривая свое отражение в зеркале. Недовольно хмурюсь, резким движением убирая козырёк, и, подхватив сумку, выхожу из машины.

Мой взгляд... Он мне не нравится.

Слишком провокационно светящийся и шальной, словно в глубине зрачков до сих пор танцуют отблески прошедшей ночи.Чёртов мальчишка Шолохов!И зачем я только устроила все это? Тем более с ним...

Самая неподходящая кандидатура из всех неподходящих кандидатур. Молодой, не пуганый, наглый, беспечный, самонадеянный, синеглазый, спортивный, горячий, бесстыдный, на удивление умелый...Ох, опять мысли куда-то улетают не туда!

Одергиваю себя, стараясь вытравить напрочь образ младшего Шолохова из головы. Но глаза, чувствую, опять жарко вспыхивают, а губы, покрытые терракотовой помадой, предательски рассеянно улыбаются. Шаг пружинит, словно земное притяжение потеряло надо мной былую силу. Тело сладко ноет, имея свою точку зрения на мою ночную выходку.

Я бы должна о ней жалеть! Но, кажется, не жалею.

И только переживаю, что упрямый мальчишка попробует повторить. И, возможно, задетый отказом, даже додумается настаивать.

Ничего ему больше не светит — это абсолютно точно, но его попытки могут сильно испортить мне жизнь. И даже ему самому. А Гордей показался мне достаточно безбашенным и самоуверенным, чтобы не обратить внимание ни на первое, ни на второе.

Впрочем, подозреваю, у этого синеглазого богатенького мальчика нет проблем с девочками, так что переключится он точно быстро, как бы его ни взбесил мой отказ.

Возможно уже переключился. Как только покинул мою квартиру...

— О, Вера Антоновна, здравствуй!

Стоит мне выйти из лифта, как натыкаюсь на Андрея Львовича Дунина, нашего финансового директора. В одной руке у него бумажный кофейный стаканчик, в другой — документы. Вид помятый, обрюзгшее серое лицо украшают черные круги под красными глазами. Бедный, страдает наверно после вчерашнего веселья.

— Скажи мне, пожалуйста, Верочка, я ничего тебе ужасного не наговорил? — доверительно интересуется Андрей Львович, идя рядом и шаркая еле волочащимися с похмелья ногами.

— Не помните? — улыбаюсь я.

— Представь себе! Ты же знаешь, я не пью...

О, я знаю! Знаю, что он говорит это после каждого корпоратива. О том, как Андрей Львович у нас "не пьет" и что из этого выходит, по офису ходят легенды.

—... А тут так хорошо пошло, — покаянно вздыхает, — Помню, что пригласил тебя танцевать и ты что-то сбежала. Чего сбежала, а? — хмурится.

— Так я в туалет ушла, — успокаиваю его, трогая за локоть.

— А, да? То есть не из-за меня? — облегченно выдыхает Дунин, протирая ладонью влажный лоб.

— Нет, вы были милы как никогда, Андрей Львович, клянусь, — смеюсь, качая головой.

— Ну уж! — хмыкает довольно, — Доброй души вы человек, прекрасная моя Вера Антоновна, но не надо так безбожно врать, я свои грешки знаю. Хотя рад, что все в порядке. Успокоили.Так, я к себе. Кстати, САМ уже на месте и вроде тебя спрашивал,— сообщает мне Андрей Львович, тормозя у своего кабинета.

— А, да? — мне стоит усилий, чтобы удержать расслабленную улыбку на лице.

Сафин уже пришел и меня спрашивал? Зачем?!

Холодок пробегает вдоль позвоночника и отдается в коленях мутной слабостью.

Честно говоря, я ехала на работу с надеждой, что САМ, то есть Сафин Альберт Маратович, вообще сегодня, после празднования своего юбилея, не придет.

Потом я спокойно переживу выходные, на которых Альберт меня никогда не беспокоит. А к понедельнику и выходка его жены, и мой побег с юбилея останутся лишь потускневшими воспоминаниями, которые глупо и нет никакого смысла обсуждать.

Или он уже знает про Гордея?

Только не это...Черт.

Мог он вычислить? Легко. Камеры на входе в гостиницу, где Шолохов, не скрываясь, меня ждал. Камеры в холле моего дома, к которым Сафин без проблем может получить доступ.

Если он проверял, то...

Сглатываю тесный ком в горле, разворачиваясь на каблуках, и продолжаю путь к своему кабинету. Шпильки бойко цокают о каменную облицовку. Со мной здороваются, и я, вежливо улыбаясь, киваю в ответ. Надеюсь, внешне не заметно, как внутри меня начинает потряхивать от накатавающего дурного предчувствия.Конечно, Шолохов -младший не безродный мальчишка, которого при случае легко "потеряют" где-нибудь на городской свалке — хоть какой-то плюс в моем выборе разового партнёра для внезапного демарша.

И, конечно, по-настоящему ничего плохого не произойдет из-за одной несчастной ночи. Альберту придется это проглотить, но...Но лучше бы он не узнал.

17. Вера

— Рамзия, привет, — здороваюсь с нашим секретарем юридического отдела, на ходу стряхивая с себя шубу, — Сделаешь мне кофе?

— Доброе утро, Вера Антоновна, конечно! — девушка расплывается в дружелюбной улыбке и тут же суетливо встает из-за стола, расположенного в проходной просторной комнате, объединяющей между собой сразу пять кабинетов.

Подхватив папку с документами, Рамзия следует за мной по пятам и тараторит как из пулемета, вводя в курс утренних новостей. Ее чистая, бойкая энергия ощутимо переливается через край, затапливая пространство, и заставляет меня снисходительно улыбнуться.

У нас разница всего в пару-тройку лет, а я чувствую себя умудренной тяжелым жизненным опытом взрослой женщиной по сравнению с этой милой девчонкой.

Сколько ей точно? Не помню. Год как после университета. Ровесница Гордея наверно...

Внезапная мысль о Шолохове жжется словно хлесткий укус крапивы, и я сразу гоню ее прочь, переключаясь на Рамзию.

— Ой, Вера Антоновна, представляете, Кочубеев сегодня утром сломал ногу! Поскользнулся прямо на нашей парковке, открытый перелом, так выл! Как ветер в трубах, — смущенно хихикает Рамзия, грохая документы на мой стол и тут же проворно сортируя их по стопкам.

Я в это время снимаю ботильоны, убираю их в шкаф и переобуваюсь в офисные туфли на более низком устойчивом каблуке.

—...его в больницу отвезли. На следующей неделе на работе не ждать наверно...бедный, — притворно грустно вздыхает Рамзия, а затем, выдержав положенную скорбную паузу, снова бодро продолжает, — Еще САМ искал вас с самого утра, — это было произнесено почти благоговейным шёпотом с широко распахнутыми глазами, — Сказал, как придете - сразу к нему.

— Хорошо, только кофе попью, — ровно улыбаюсь девушке и сажусь в свое рабочее кресло. Включаю моноблок, радуясь, что можно смотреть в загорающийся экран, а не в любопытные глаза секретаря, — Не знаешь зачем я ему так срочно? — спрашиваю отстраненно, будто между делом.

— Ничего не сказал, — мотает головой Рамзия, присаживаясь на краешек стула у стола для посетителей, приставленного к моему рабочему месту, — Но знаю, что он снял сегодня утром Мещерякова с "Абрау". И поговаривают, что может предложить его место вам...— тут Рамзия заговорщически играет бровями, в то время как я вонзаю в нее изумленный взгляд.

"Абрау кластер" — очень амбициозный проект по созданию целого нового туристического города на базе поселка Абрау -Дюрсо. Половина ресурсов — государственная, остальные привлекаемые средства — от инвесторов, крупнейшими из которых как раз и выступают концерны Сафина и Шолохова. Чтобы выиграть конкурсы на реализацию проекта, они частично даже объединились, и именно поэтому Шолохов-старший со своим сыном были вчера на юбилее почетными гостями, хотя до этого еще несколько месяцев назад я даже не подозревала об их существовании, как и все остальные наши сотрудники.

Юридическое сопровождение на месте отдали нам. Уже на следующей неделе туда должна выезжать София Давидовна — руководитель нашего отдела, а Владислав Мещеряков отправлялся в должности ее старшего помощника и правой руки, кем он собственно является и сейчас. Влад очень ждал этой длительной командировки — мечтал себя показать и, возможно, даже в чем-то обогнать Софию Давидовну. Он у нас та еще амбициозная сволочь.

И вот его уже точно сняли?

И ходят слухи, что поставят меня? Когда все это успело произойти, ведь я даже не опоздала на работу, пять минут десятого... Чувствую, день будет — закачаешься!

Мой уголок губ непроизвольно дергается в нервной улыбке. Мысленно я уже слышу, как Влад Мещеряков тихо шипит мне на ухо, поймав где-нибудь у туалетов, что я эту командировку себе "насосала". И мое место перед мужиком на коленях с членом во рту, а не в отдельном кабинете в золотой табличкой "юрисконсульт".

Да, если про "Абрау" правда, то такого "милого" эпизода точно будет не избежать.

Как только Влад понял, что я не собираюсь жаловаться Сафину ни на его подкаты, ни на его оскорбления, он совсем потерял берега. И наверно воображает, что я молчу, потому что его боюсь или меня это слишком сильно задевает. До онемения и полного безволия. Дрочит поди в ванной, пока жена детей укладывает, представляя, как когда-нибудь добьется от меня своего.

Малохольный жалкий идиот.

Если бы он знал, что ты такое детдом, он бы понял, что мне просто плевать на него. И я знаю, что пока он имеет возможность сцеживать яд своими редкими нападками — он на деле совершенно безобидный, ведь вся энергия уходит в больные фантазии. Еще иногда в Мещерякове даже шевелятся совесть и стыд, и можно к ним время от времени призывать.

А вот если затыкать таких людей, то они в итоге накопят в себе столько нереализованного дерьма, что оно обязательно рано или поздно рванет. И вот это может быть по-настоящему страшно.

—...София Давидовна ничего прямо не сказала, но намекнула...— продолжает тем временем отчитываться Рамзия, — В общем, я думаю вам поскорее надо к САМу. Я сама уже умираю от любопытства!

— Так и быть, удовлетворю твое любопытство. Только кофе свой получу, — улыбаюсь с намеком девушке.

— Ох, да, кофе, — спохватывается Рамзия и даже умудряется покраснеть, вскакивая со стула, — Я сейчас, Верочка Антоновна! Извините!

Пулей вылетает из кабинета, в котором после нее на контрасте звенит пронзительная тишина. Делаю глубокие вдох и выдох, переводя дух. Захожу в рабочую почту, просматриваю письма, обдумывая новый поворот.

Это очень странно. Очень... Я ведь просилась поехать в "Абрау", но Сафин меня не пустил. Не захотел надолго отпускать от себя. Он для этого слишком патологически ревнив и тоталитарен.

Что же изменилось теперь?!