4. Гордей

Расстегиваю верхнюю пуговицу на темной рубашке под недовольный, брошенный вскользь взгляд отца. На прием к Сафину по случаю его пятидесятилетия мы приехали вдвоем, не считая нашего коммерческого директора и Караева с супругой, еще одного отцовского партнера.

Мой отец без супруги. Они с матерью разведены, а новую официальную женщину он заводить не торопится после того, как несколько лет назад моя мама с упорством бультерьера отгрызла у него при разводе практически треть всего имущества.

Со скандалом на всю страну, вываливанием грязного белья и походами на телешоу. По-другому папа почему-то не очень хотел делиться с женщиной, подарившей ему двоих детей и себя с девятнадцати лет. Во время развода я принял сторону матери, потому что отец вел себя как настоящая свинья. Один раз дошло до того, что мы с ним подрались. Я чуть не выбил ему его виниры, а он чуть не сломал мне нос.

Постепенно все сгладилось, но то время наложило неизгладимый отпечаток на наши отношения. Они стали гораздо более холодными, рамочными и показательно деловыми.

Есть темы, которых мы не касаемся никогда. В основном это все, что связано с матерью и с загородным домом, в которым мы с ней живем и который она с треском отсудила у папы.

Наверно, в какой-то мере он считает меня предателем. Потому, что я тоже мужчина. Мою сестру, вообще не разговаривавшую с ним год после развода, он уже давно простил, и они общаются как ни в чем не бывало.

Наверно, мне действительно стоило бы извиниться перед ним за некоторые слова, что я говорил, и поступки, которые совершал. Наверно...

Но, подозреваю, мы никогда не проговорим это все вслух. Невидимая пропасть отчуждения уже слишком глубока. Мы словно стоим на краю по разные стороны этой пропасти, перекрикиваясь и далеко не всегда слыша друг друга, но в общем и целом нас обоих это устраивает.

— Мог бы взять мою рубашку или купить, если не успевал съездить домой и переодеться. И вообще, на будущее храни приличную одежду у себя в кабинете, случаи бывают разные, — тихо ворчит отец, пока мы минуем охрану и хостес на входе.

— Так не устраивает мой внешний вид? — рассеянно хмыкаю. Меня совершенно не задевают его нотации, я привык. Возможно, меньше бы он их читал, я бы чаще прислушивался.

— Ты будто случайно на пару минут забежал.

— Практически так и есть, — отзываюсь, не скрывая своего намерения побыстрее смотаться отсюда.

Особенно, учитывая папино желание навязать мне какую-то Ренату.

Есть только один способ задержать меня здесь надолго, кудрявый и ореховоглазый, но сильно сомневаюсь, что Сафин приведет свою любовницу на празднование юбилея.

Или приведет...?

Мысль, что все-таки да, мгновенно заставляет шипеть кровь, будто туда плеснули кислоты. Я бы этого, вопреки всему, хотел.

Да просто еще раз увидеть бы ее хотел. И плевать при каких обстоятельствах. Это похоже на наваждение. Внезапную, но критически тяжёлую болезнь.

Сегодня, на встрече с юристами Сафина, я еле смог собраться и вникнуть в дела, когда понял, что Леоновой на ней нет и не будет. А я вдруг понадеялся.

И вот теперь тоже надеюсь, хоть и понимаю насколько это глупо.

Похоже я проклят каждый раз, как буду пересекаться с Сафиным или его людьми, лихорадочно ждать, что увижу эту чертову Веру.

И все же сегодня вечером мне вряд ли повезет, поэтому я рассчитываю сбежать отсюда ровно через час. Этого времени как раз достаточно, чтобы соблюсти приличия и не сдохнуть от скуки.

Сафин - владелец сети отелей и свое пятидесятилетие он, естественно, отмечает в самом шикарном из них. Здесь все сверкает мрамором, хрусталем, бархатом и золотом — слишком вычурно на мой взгляд, но статус определяется сразу — не спорю.

Нас провожают к лифтам, шампанское предлагают прямо в кабине, пока поднимаемся в видовой ресторан на крыше.

Наверху уже толпа. Забито большинство столов, мимо которых торопливо передвигаются официанты. В просторном зале глубокий полумрак, так как все прожекторы направлены на сцену, где сейчас выступает одна из популярных в этом году групп. Несколько человек, наплевав на все и всех, танцует с бокалами в руках, подойдя поближе к сцене. Смесь запахов духов забивает нос, в глазах рябит от вечерних платьев и украшений, сильно накрашенные женские лица из-за освещения кажутся пластмассовыми.

Медленно выдыхаю, чувствуя, как сплин идет впереди меня. Ненавижу все эти "приличные" тусовки. Я бы лучше в каком-нибудь полуподвальном клубе с пацанами позависал. Но начавшаяся “взрослая жизнь” обязывает.

— Гордей, идем, — отец трогает мой локоть, направляя.

Иду за ним вместе с нашим коммерческим. Впереди вертит аппетитной задницей девушка - хостес, показывая нам дорогу к столу именинника.

Рассеянно озираюсь по сторонам, сканируя в большинстве своем совершенно незнакомые мне лица. Кажется, здесь полгорода. Точно не камерные семейные посиделки. А значит... И сердце снова начинает болезненно и быстро сокращаться. Значит, здесь может быть она.

— О, Евгений Иванович, дорогой! Заждались вас, — нам навстречу встает сам именинник.

Показательно распахивает объятия, выходя из-за большого круглого стола, расположенного на низком пьедестале в глубине зала.

Мне неприятно это признавать, учитывая обстоятельства, но для своих пятидесяти Сафин выглядит отлично. Подтянутый, высокий, загорелый, идеально выбритый и с идущей ему импозантной сединой. Это не тот случай, когда мужчина может понравиться женщине, сильно моложе себя, только из-за денег. И от этого я только бешусь больше, пожимая его суховатую, но крепкую, с выступающими венами руку и выдавливая из себя стандартные поздравления.

— Спасибо, Гордей, — ровно роняет Альберт Маратович и показывает ладонью вправо, на сидящую за столом тоненькую, совсем юную на вид девушку, — Кстати, это моя дочь, Рената.

Сафина смущенно улыбается и на секунду опускает глаза. Затем снова устремляет на меня невинный взгляд. Такой показательно невинный, что первый мой порыв — развернуться на сто восемьдесят и отправиться в сторону лифтов.

Вот только...

— Рената изучает искусство в Нью-Йорке, неделю как приехала, думаю, вам будет о чем поговорить, — слышу слова Альберта Маратовича словно сквозь шум прибоя в ушах.

И почти не чувствую, как он подталкивает меня к свободному стулу рядом со своей дочерью, так как через два стола за спиной Ренаты я замечаю медовые кудри и намертво впившийся в меня глубоко изумленный взгляд.

5. Гордей

— Мы раньше жили в Казани. Родители переехали в Москву, когда я уже улетела в Нью-Йорк и... — без остановки щебечет Рената с легким, но все же вполне заметным акцентом.

Подозреваю, она им упивается и специально тянет некоторые слова. Выходит что-то вроде однообразного напева, в котором я совершенно не улавливаю сути.

Потому что все мое внимание обращено к женщине, сидящей через два стола.

Чтобы видеть кудрявую постоянно, я расположился к Ренате полубоком и моя рука покоится на спинке ее стула. Наверно, Сафина воспринимает эту позу как желание сблизиться, но мой расфокусированный взгляд, направленный сквозь нее, должен бы намекнуть Ренате, что это не так.

Вот только у Сафиной не очень с намеками. Она краснеет и трещит без умолку, вводя меня в транс своим англосаксонским акцентом — явно пытается флиртовать.

— М-м, и как в Казани? — спрашиваю невпопад, когда Рената замолкает в ожидании от меня хоть какой-то реакции на свои слова.

— Что? Никак! Я в последний раз там была четыре года назад, Гордей. Я же только что сказала! — фыркнув, заливисто смеется, будто это смешно — поймать меня на том, что я вообще ни черта ее не слушаю, — Я говорю, что...

И дальше продолжает болтать, розовея от нервного возбуждения.

В этот момент кудрявая небрежным взмахом руки откидывает за спину распущенные локоны, поднимая бокал. Тонкие цепочки браслетов съезжают ниже по ее запястью, и мне чудится звук металлического перебора.

Сглатываю, дергая кадыком.

Глаза сохнут от того, как мало моргаю. В горле тоже пустыня, все тело горячо вибрирует, и я, не глядя, тянусь за своим стаканом. Делаю глоток виски с колой. Алкоголя почти не чувствую — и без того в крови жарко шипит.

Я жду момент, когда Вера Антоновна Леонова пойдет в уборную или еще куда-нибудь, чтобы проследовать за ней, но она как назло всё торчит за своим чертовым столом, болтая с какой-то темноволосой женщиной лет тридцати пяти на вид, сидящей рядом.

Кудрявая улыбается ей и, изящно качнув бокал в тонкой руке, чокается с брюнеткой. Подносит стеклянный край к губам, чуть запрокидывает голову, отпивая. Взмах ресницами, снова улыбка, прорезающая ямочку на щеке. Голые руки, браслеты, тонкие лямки платья на обнаженных узких плечах, само платье из бежевого шелка, обтягивающее аккуратную грудь спереди и открывающее почти всю спину сзади.

Практически всю...!

Вырез доходит до талии и держится на тонкой цепочке над поясничными ямками. От вида этой цепочки на золотистой бархатной коже спины у меня пульсирует в штанах. И, судя по тому, как оглядываются на сидящую кудрявую мимо проходящие мужчины, не только у меня.

Это было бы вульгарщиной, если бы ей так не шло.

Она будто родилась в этой развратной шелковой тряпке.

Вера сидит, сложив ногу на ногу. На длинной юбке вырез, и одно ее бедро тоже наполовину обнажено. Ровно настолько, чтобы оценить длину ног, но в тоже время было непонятно колготки на ней или чулки.

И я не могу не гадать, разглядывая ее.

Хочется подойти и надорвать этот гребаный вырез, чтобы ткань разъехалась по шву и обнажила кружевную резинку капрона. Я ставлю на чулки, да...

На узких ступнях золотистые туфли со стразовой брошью над высокими каблуками. На правой щиколотке тоже цепочка с какой-то подвеской — не могу разглядеть. Но все равно то и дело зачарованно пялюсь на нее.

На всю нее.

И я уверен, что кудрявая остро чувствует мой взгляд, хотя виду старается не подавать.

После того, как с секунду изумленно смотрела в упор, переваривая тот факт, что я за одним столом с именником, решила меня игнорировать.

Но все равно это очень занимательная игра, так как Леонова Вера Антоновна касается себя ровно там, куда я в этот момент смотрю, словно от моих глаз ее кожа жжется.

Вот я цепляюсь за аккуратную ушную раковину с маленькой мочкой, и она трогает сережки, а затем нервно тряхнув кудрявой гривой, перебрасывает волосы так, чтобы закрыть ухо от меня. Говорит, привлекая мое внимание к своим губам, а потом резко, чуть нахмурившись, замолкает, и начинает их покусывать.

Скольжу глазами по ее ноге, выглядывающей из выреза платья, и Леонова повторяет путь моих глаз рукой почти до самых туфель... — А ты был в США? — глухо доносится голос Ренаты из параллельной вселенной.

— М? Да-а-а...— тяну, даже не пытаясь ответить более развернуто.

Мое поведение было бы жутким хамством, если бы меня не прикрывала идущая шоу программа. В зале громко и пьяно. Большинство уже танцует, выступают звезды первой величины. Через каждую песню тосты, восхваляющие именинника. Два ведущих из популярного комедийного шоу, которое транслируют на федеральном канале, настраивают гостей на нужный лад.

Сцена по касательной как раз там, куда я неотрывно смотрю, и может быть поэтому Рената до сих пор не влепила мне пощёчину или не пожаловалась отцу.

Думает, я никогда всю эту тусовку не видел и мне страшно интересно? Наверно, да. Наверно, ей удобно так думать.

К Вере подходит какой-то толстопузый мужик с расстегнутой рубашкой ровно на одну лишнюю пуговицу. Мгновенно инстинктивно напрягаюсь, сжимая пальцами спинку Ренатиного стула. Мужик масляно улыбается и наклоняется к Вере, положив одну руку на стол, а другой трогая ее голое плечо.

Какого хера, взвиваюсь про себя, здесь не настолько шумно, чтобы приходилось на ухо шептать!

Его лапа будто случайно соскальзывает ниже по руке кудрявой, а затем возвращается на место. Лапает между делом, мудак…! Залпом допиваю виски с колой из своего стакана. Делаю знак официанту, чтобы обновил, и кошусь на Сафина старшего. Он вообще видит, что его "помощницу" пытаются снять?

Видит...

Мой отец увлеченно втирает ему что-то про дела, а тот тоже смотрит на кудрявую и этого пузана. Челюсть сжал так, что сейчас виниры в тарелку посыпятся. Хах.. Даже не знаю, легче мне от этого наблюдения или только хуже.

Выходит, что толстяк точно обломится, а вот Леонова точно не просто секретарша...