Глава 6

Дни текли медленно, каждый был похож на предыдущий. Звонок от мистера Харрисона раздался в среду утром и окончательно похоронил все ее надежды окончательно.

— Дорогая Мия, на восстановление театра уйдёт больше года, его голос звучал устало и апатично, будто он говорил не с ней, а в пустоту. — Весь сезон официально переносится. Сейчас, в разгар, найти другую подходящую площадку, а тем более с такой акустикой, подготовить новые декорации под размеры сцены… — он тяжело вздохнул, и в трубке послышался скрежет зажигалки, щелчок и глубокая затяжка . — Просто невозможно.

Она слушала, сжимая телефон, а в горле стоял ком.

— Я понимаю, — выдохнула она, хотя не понимала ничего. Совсем ничего.

— Мия, извини, но пока для тебя совсем ничего нет, — продолжал он.

— Я сам в подвешенном состоянии. Но обещаю: если что-то проявится, позвоню сразу же. Ты очень талантлива, и я это помню.

— Спасибо, мистер Харрисон, — прошептала она и отключилась, не в силах больше слышать эти утешительные, пустые слова, которые ничего не меняли.

Телефон тут же завибрировал снова — мама.

Мия смотрела на экран долго. Слишком долго. Звонки матери она старалась сбрасывать. Писать сообщения было проще. Она быстро набрала короткое: «Работаю. Всё в порядке. Много репетиций».

Лгать было проще. Она знала, что скажет. Знала каждый ответ. Ложь давно стала привычкой, единственным способом не рассыпаться.

Её спасала работа только работа в оркестре. Ребята были отличными, увлечёнными, живущими музыкой так же, как она. Она быстро влилась в их компанию, перестала быть чужой. Особенно сдружилась с Джеком, скрипачом с ироничным прищуром и вечно растрёпанными светлыми кудрями, который вечно подшучивал над ней, но делал это так тепло, что обижаться было невозможно. Именно он как-то после репетиции, когда все уже расходились, предложил: «Слушай, а что, если разбавить нашу вечную классику и попсу чем-то… глубже? Своим?» Они стали просиживать вечера в пустом зале, экспериментируя. Мия писала основу на синтезаторе, Джек придумывал партии для струнных, и постепенно рождалось что-то новое, современное, эмоциональное, их собственное. Выступления с этими вкраплениями стали вызывать особый отклик у публики. Билеты теперь раскупались за несколько дней, хотя платили в оркестре по-прежнему скромно.

Дни летели незаметно. Днём репетиции с оркестром, где маэстро Грегор, оценив её вклад, доверил ей целых две небольшие сольные партии в новых аранжировках. Она выкладывалась полностью, и чувство, когда зал замирал, слушая её мелодию, стоило всех переживаний. Вечерами выступления, а ночами… смены. Когда было свободное время она писала. За окном стояла зима, падал пушистый снег, застилая город белой тишиной, Мия вдохновлялась этой атмосферой такой холодной, чистой, немного печальной. Музыка лилась из неё особенно легко именно в такие дни.

Но самые яркие, самые трепетные и одновременно тревожные фрагменты рождались после ночных смен в офисе, где она видела Итана. Одна его случайная фраза, брошенный мимоходом взгляд, мимолётное движение и в голове уже звучали новые аккорды, полные невысказанного напряжения и скрытой силы, такой же тёмной и глубокой, как его глаза.

Она стала откровенно ловить себя на мысли, что ждёт этих смен, что считает часы до полуночи. Даже с радостью подменяла миссис Роуз, когда та, вечно уставшая, с синяками под глазами, просила об одолжении. «Спасибо, дорогая, ты меня выручаешь!» , а Мия лишь улыбалась в ответ, скрывая истинную причину своей готовности. Скрывая даже от самой себя.

Единственное, чего она по-настоящему боялась и старалась избегать, — это Нейтан.

Миссис Роуз оказалась права. Он был откровенно мерзким типом. От него постоянно пахло виски и приторным одеколоном от которого её тошнило ещё до того, как он появлялся в поле зрения. Он мог задержать на ней взгляд, который буквально ощущался кожей, оставляя после себя невидимую, но осязаемую грязь. Он не просто смотрел — он «ощупывал» её взглядом, начиная с лица и медленно, намеренно медленно опускаясь ниже, останавливаясь на груди, на бёдрах, на том, что было скрыто одеждой, с откровенным, наглым интересом, даже не пытаясь сделать вид, что не смотрит.

Когда она мыла низкие полки, слегка нагибаясь, он мог пройти мимо и, почти не шевеля губами, бросить так, будто размышлял вслух, проверяя, услышит ли она: «Вот это задница… Я бы её трахнул». Шёпот был едва слышным, но Мия слышала каждый мерзкий слог, каждую интонацию, и слова впивались в неё, как раскалённые иглы, как занозы под кожей. Формально он не делал ничего такого — не прикасался, не угрожал, даже не обращался прямо к ней, но эти взгляды, эти фразы, брошенные в пустоту, были обволакивающе-грязными, двусмысленными, рассчитанными на то, что она услышит и поймёт, они оставляли после себя чувство осквернённости, от которого хотелось срочно вымыться. Мия научилась мгновенно уходить в тень, едва услышав его голос или тяжёлые, нетрезвые шаги по коридору.

Но Итан… Итан был другим.

Его присутствие не давило, а заряжало странным, тревожным электричеством, от которого по коже бежали мурашки, а сердце начинало биться быстрее, громче, отчаяннее. Он никогда не позволял себе ничего лишнего, но его молчаливое внимание было весомее всех грязных намёков Нейтана. Она ловила себя на том, что в его присутствии старается двигаться плавнее, грациознее, прямее держать спину, поправляет волосы, сама того не замечая.

И ждала. Ждала его взгляда.

Иногда ей даже казалось, что он смотрит на неё из-за тонированного стекла своего кабинета, когда она протирает столы в опенспейсе, когда наклоняется за мусором, когда просто стоит, задумавшись. Она быстро отводила глаза, сердце учащённо стучало, а потом она долго анализировала: показалось или нет? Но в памяти оставалось тепло этого возможного взгляда, которого ей так отчаянно хотелось. Которого ей так не хватало.

Сегодня у Мии было редкое, почти забытое ощущение лёгкости.

Выступлений с оркестром стало больше, и в этот вечер они впервые сыграли ту самую партию, которую она написала вместе с Джеком. Небольшой фрагмент, аккуратно вплетённый между известными темами, — не дерзко, не напоказ, а так, будто он всегда там был, будто звучал всегда, просто никто не замечал.

Когда прозвучали последние ноты, зал на секунду замер в полной, абсолютной тишине, которая страшнее любых аплодисментов. А потом разразился овациями.

Мия поймала себя на том, что улыбается. Широко, открыто, по-настоящему.

Она никогда не мечтала играть чужую музыку, но эта партия была её. Маленькая, хрупкая, но настоящая.

— Мия, ты молодец, — сказал Джек, помогая ей убрать стойку и улыбаясь своей привычной, тёплой улыбкой. Он был милым, интересным, всегда готовым поддержать, предложить помощь, не навязываясь. Он смотрел на неё особенно тепло, подолгу задерживая взгляд, и Мия понимала: он проявляет интерес, ждёт хоть какого-то знака, но рядом с ним она не ощущала ничего. Ни трепета, ни волнения, ни той странной, щемящей пустоты в груди, которая появлялась, когда рядом оказывался Итан. Тот, кто не улыбался, не предлагал помощи, тот, чей взгляд скользил по ней, заставляя сердце биться чаще, а дыхание сбиваться, тот, чей запах она ловила в офисе, даже когда его не было рядом.

— Спасибо тебе, — ответила она, закрывая футляр синтезатора. — Без тебя бы не вышло.

— Подвезти? — предложил он, уже надевая куртку и поправляя шарф.

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Мне на работу. Это в центре, — сказала она мягко, стараясь не давать ложной надежды.

— Тогда до завтра, — сказал Джек, заметно расстроившись.

— До завтра, — она похлопала его по плечу.

Настроение было приподнятым, почти праздничным. Она приложила ключ-карту и сразу прошла в кабинет — оставила синтезатор там, чтобы не привлекал лишнего внимания. Приехала чуть раньше смены. Офис встретил её тишиной: ни шагов, ни голосов, только приглушённый свет и ровное гудение вентиляции.

Мия прошлась по этажу, быстро оценивая объём работы. Сегодня было чисто. Почти подозрительно чисто. Она прикинула, что управится чуть больше чем за час, и это приятно удивило.

Вот литературный, плавный вариант без сокращений:

---

Она поймала себя на коротком, почти незаметном разочаровании и тут же одёрнула. Начала протирать столы, собирать мусор, зашла на кухню и удивилась: посуды было совсем немного, всего несколько стаканов да пара тарелок. Включила воду, принялась мыть, а мысли сами собой унеслись куда-то далеко. Интересно, что он сейчас делает? Где он? Думает ли о ней? В голове возник его образ: широкие плечи, тот самый взгляд, который она так часто замечала на себе. Она закусила губу, продолжая тереть кружку, а образ всё стоял перед глазами и постепенно начал превращаться в музыку.

Она вытерла руки, схватила блокнот и принялась набрасывать ноты: быстро, торопливо, боясь упустить. Принесла синтезатор, открыла его прямо на кухне.

Пальцы сами потянулись к клавишам. Музыка рождалась из того чувства, которое он в ней вызывал, из того, что нельзя объяснить словами, но можно сыграть. Сердце колотилось, она улыбалась, записывая ноты и боясь не успеть за собственными мыслями.

— Ты мешаешь мне работать, — вдруг раздалось у неё за спиной.

Она вздрогнула и резко обернулась. В дверном проеме кухни стоял Итан — в рубашке с расстегнутым воротом, без пиджака.

Мия замерла.

— Но музыка… красивая, — он сделал небольшую паузу, взгляд скользнул по синтезатору. — Кто это?

— Я просто… думала, никого нет. Я не хотела… просто синтезатор, я после выступления… — она судорожно путала слова, чувствуя, как горят щёки.

— Музыка, — повторил он, чётко и без эмоций. — Чья она?

— Это моя… моя музыка. Буквально только что… мелодия родиласьз, — она выдохнула. — Поэтому я решила записать её.

— Я композитор, — вдруг сказала Мия, поправляя сбившуюся прядь волос за ухо.

Он посмотрел на неё, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то нечитаемое.

— Композитор?

Итан молча смотрел на неё несколько секунд, затем слегка кивнул, будто поставил в голове какую-то галочку.

Но вместо того чтобы уйти, он подошёл к шкафу, вытащил виски, налил в стакан. Затем, к её изумлению, сел напротив за стол, откинулся на спинку стула и уставился на неё своими тёмными глазами.

— Сыграй мне, — тихо сказал он.

— Но мелодия… она не закончена, — ответила Мия, нервничая.

Он смотрел на неё, не отрываясь.

Она сделала глубокий вдох, положила пальцы на клавиши и начала играть — не запланированную мелодию, а то, что рождалось здесь и сейчас.

Ноты лились из её души — сначала робко, потом увереннее, наполняя кухню светом и какой-то щемящей глубиной. Она играла не пальцами, а сердцем, вкладывая в звуки всё, что не решалась сказать ему словами.

Он не отводил взгляда. Смотрел внимательно, изучающе. Но не на её лицо его взгляд был прикован к её рукам, к быстрым, точным движениям пальцев по клавишам, к тому, как её запястья изгибались, вкладывая в музыку чувство.

Когда она закончила, он сказал, глядя ей в глаза, не отрывая взгляда:

— Это… ты написала?

— Да, — прошептала она, поднимая на него взгляд.

Их глаза встретились. На этот раз она не отвела взгляд сразу. В его тёмной глубине что-то шевельнулось.

— У тебя хорошее чувство паузы, — сказал он наконец. Голос оставался низким, но уже без прежней резкости. — Только тебе не хватает завершённости. Ты обрываешь мысль в тот момент, когда она становится слишком личной. Будто боишься сказать то, что хочешь.

Он посмотрел ей прямо в глаза, словно проверяя, поняла ли она.

Она молчала.

Он взял стакан и поднялся.

— Можешь идти. У меня сегодня уборка не нужна.

Он уже направился в кабинет.

— Такси будет ждать внизу, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, и скрылся в коридоре.

Звук его шагов растворился где-то в глубине офиса. Мия осталась сидеть за столом, не сразу осознавая, что музыка давно смолкла, а пальцы всё ещё лежат на клавишах.

Сердце всё ещё билось неровно, будто она только что закончила выступление перед полным залом. Только зала не было. Был он. И этого оказалось достаточно.

«Ты обрываешь мысль, когда она становится слишком личной».

Фраза всплыла в голове снова, отчётливо, без интонаций. Она поняла, что именно это и задело сильнее всего. У лифта она остановилась на секунду, словно ожидая, что он выйдет снова. Но ничего не произошло.

Внизу её действительно ожидало такси.

Она назвала адрес и откинулась на спинку сиденья. За окном проплывали огни, отражаясь в стекле размытыми полосами. Город казался далёким, нереальным, будто существовал отдельно от неё.

Она думала о том, что он услышал её музыку. И почему-то это было невероятно важно для нее.