Николай ещё по Духовной академии знал, что патриарх Антиохийский Макарий во время своего путешествия по Руси в 1654 году побывал в Торусы и освятил источник в Игумновом овраге под Воскресенской горой. Для прихожан торусской церкви купание в этом месте являлось приобщением к благодати Божией, исцелением души и тела, укреплением душевных и телесных сил. Но в тот момент Николая не встревожило желание Оленьки «прогуляться» на ночь глядя. Напротив, он считал хорошей идеей перед своим отъездом посетить это благословенное место. Когда они подошли к святому источнику, солнце уже село, а луна ещё не взошла. Вокруг ни души. Непроглядная тьма порождала смутную тревогу. Но буквально через пару минут над Окой начала восходить роскошная клубничная луна. Они смотрели на это явление с трепетом и благоговением и уже который раз уверовали в могущество Господа Бога, создавшего такую красоту. Всё кругом наполнялось лунным светом. Стало светло как днём. От ласк полной луны по реке пробежала небольшая рябь, заблестели извивы волн, образовалась лунная дорожка. Тешил слух негромкий шелест речной волны, стрекот сверчков и плач страдающей бессонницей иволги в дупле. Николай прищурил глаза, как делают люди, смотрящие вдаль, и сказал:

– Как говорят на Востоке, настал час кабана – время богатства и исполнения всех ваших сокровенных желаний.

Оленька молча встала перед ним на цыпочки и поцеловала в губы. Об этом поцелуе она мечтала целых девять лет. Дрожа от волнения, Оленька потянула за крылья своих «стрекоз», развязывая узелки на плечах. Платье бесшумно сползло на землю, открывая ошалевшему будущему иноку восхитительную фигуру златовласой девушки с косой до пояса на фоне матово-белой кожи. Будущий монах закрыл глаза, силясь забыть увиденное, но тотчас уловил ни с чем не сравнимый бархатный девичий аромат, от которого у несчастного закружилась голова. Сердце, отбивая дробь, рвалось из груди. В нём вызревало отчуждение своего тела от собственных мыслей и чувств. Одержимый плотской, а потому греховной страстью, он впервые в жизни потерял связь с реальностью. Намереваясь что-то сказать Оленьке, потерянный молодой человек приблизился к ней вплотную, но девушка с мольбой в глазах приложила указательный палец к его губам: «Нишкни!» В эту минуту для обезволенного юноши окружающий мир перестал существовать. Не отрывая от неё взгляда, Николай спешно снял с себя чёрный подрясник, и они, взявшись за руки, словно сотворённые Богом Адам и Ева, вошли в святую купель… Потом они плавали по лунной дорожке, продлевая восторг каждой своей клеточки прикосновениями друг к другу. Через два часа они переступили порог часовни в честь Боголюбской иконы Божией Матери и, стоя на коленях, поклялись в вечной любви, покамест смерть не разлучит их…

Согрешивший сел в отцовский тарантас задолго до того, как проснулся первый петух. Отъехав версту, остановился, чтобы попрощаться со своей заветной мечтой повторить судьбу грека Михалиса Толотоса. Он в который раз представил себе светлый образ любимой Оленьки и прошептал:

– Без тебя моя кровь превратится в прокисшее вино – бретт. Храни тебя Господь. Сюда я больше никогда не вернусь.

В этом Николай ошибался.

* * *

Спустя два года игумен Кирилло-Белозерского мужского монастыря Вологодской епархии Российской православной церкви получил письмо от Фомы Зимина, который уведомлял игумена о том, что монах брат Николай (в миру Николай Зимин, родной брат Фомы) обманул Святую церковь, давая Господу Богу обет воздержания от каких-либо чувственных наслаждений и удовольствий мира, в том числе обет безбрачия. Находясь в Торусы, он вступил в порочную связь с невенчанной женой – Ольгой Михайловой, которая родила от него девочку, наречённую Елизаветой. Сама Михайлова умерла родами. Игумен монастыря испытывал к брату Николаю симпатию и потому не хотел доводить дело до церковного суда. Он обсудил полученный донос с архиепископом. Было принято решение направить брата Николая в распоряжение Иркутской епархии Российской православной церкви. Николай смиренно принял такое решение. Ему дозволили попрощаться с родными и близкими.

Вначале Николай посетил Торусы. Михайловы встретили его неожиданно тепло, как сына. Так просила относиться к Николаю покойная Оленька – солнечный человек. Пока она вынашивала Лизу, твердила, что любила Николая всегда, с самого детства. Она молила Бога дать ей Николая мужем или хотя бы ребёночка от него. Оленька была на седьмом небе, когда поняла, что у неё будет ребёнок от Николая. С тех пор Михайловы считали его своим сыном. Внучку Лизу они будут воспитывать сами и, когда она вырастет, расскажут о её отце. Как часто водится у людей, среди деревенских жителей округи, от Торусы до Юрятинской мельницы, поползли слухи о том, что малолетка Ольга Михайлова нагуляла ребёнка от бывшего монаха, ныне вероотступника, изгнанного из православной церкви. Михайловы, бросая вызов существующим нормам, как могли берегли свою дочь от косых взглядов легковерных сограждан, но, к сожалению, эта грязная клевета её испачкала. Оленька родила дочь до срока, а сама умерла родами. Девочка Лиза, слава богу, родилась абсолютно здоровой.

Ещё Николай узнал, что год назад умерла его мать Прасковья. У неё было малокровие, которое лечить пока не умеют. Его отец, Антон Зимин, физически очень сдал. Постепенно управление аптекой в свои руки забирает их приказчик Иосиф, потому что Фома ни на что не годен. У него скверный характер, он плохо разбирается в аптечных делах, но слишком самонадеян. Михайловы подумывают прекратить сотрудничество с аптекой Зиминых. День, когда Антон Зимин совсем отойдёт от дел, будет последним днём их сотрудничества. На могиле Оленьки священник Николай прочёл молитву за упокой её души. После чего упрятал их любовь глубоко в своём сердце. Так глубоко, что любому, кто вознамерится её достать, понадобится разорвать его сердце на куски. Он смотрел на Лизу и видел, что у неё будет длинная жизнь, светлая судьба, большая любовь и счастливый брак. Она родит двух сыновей и дочь. Первенца она назовёт Николаем в честь своего отца. Успокоенный увиденным, Николай поцеловал ангела Лизу и уехал в Москву.

Встреча с отцом оставила в душе Николая тяжёлый осадок. Он не мог остаться в Москве, чтобы помочь отцу обрести второе дыхание. Отец не настолько стар умом и бессилен, чтобы его списывали со счетов, как это делает Фома. Всю ночь они беседовали о вещах, о которых должны или могут говорить отец с сыном, встречаясь последний раз. Отец сетовал на то, что Фома безвозвратно отдалился от семьи. Родители женили его на красивой порядочной девушке, дочери потомственных дворян, но Фома бесстыдно и подло бросил её с новорождённым сыном. Ещё не успели похоронить покойную Прасковью, как он привёл в дом потасканную актриску с амплуа инженю в провинциальном театре, растолстевшую ещё до того, как прославилась. Эта глупая дама – копия Готтентотской Венеры с огромными выпирающими ягодицами. Пошлостью высшей степени выглядят её потуги быть инженю в обычной жизни. Жирная гадюка схватила его за причинное место и повела за собой в пучину низменных интересов. Антон Павлович был не в состоянии остановить своего сына, и тот нравственно падал всё ниже.

– Знаешь, сынок, это очевидное проявление демонов зла. Я устал жить и жду часа встречи с твоей матушкой Прасковьей. Ждать осталось недолго. Не надеясь на Фому, я наказал в похоронном бюро похоронить меня рядом с ней. Как ты знаешь, по российским законам моими наследниками могут быть только мои дети.

– Я священник, папа, мне ничего не нужно.

– Я знаю. Но я не хочу, чтобы Фома наследовал наше имущество. Нашу долю в аптечном деле я подарю Михайловым. Всё имущество, которое находится в Москве, отойдёт церкви, где мы тебя крестили. Дачу я подарю твоей дочери Елизавете. Туда я перевёз нашу реликвию – Иверскую икону Божией Матери. Ты думаешь, это справедливо? Ты не возражаешь?

Николай не ответил. Он слушал отца вполуха. Его отвлекали руки отца, которые он не узнавал. В нескольких местах они покрылись возрастными пигментными пятнами, сквозь тонкую кожу проступили вены на кистях. Ему не хотелось признать своего отца стариком. Сейчас Николай грустил о том, что слишком мало внимания уделял своим родителям. Он, как, впрочем, и многие дети, забыл, что родители стареют и умирают. Он вспомнил рождественский праздник в Торусы, когда они вместе с отцом и Никифором Михайловым лепили снежную бабу. Нос – морковка, глазки – угольки, на голове старый кивер. После ужина водили семейный хоровод у снежной бабы. Играли в снежки, и родители целовались. Все хмельные и счастливые. Наступила оттепель, снежная баба растаяла, и посреди лужи лежали глазки-угольки и нос-морковка, которую клевали вороватые воробьи. Отец повторил свой вопрос:

– Ты не возражаешь?

– Делай как знаешь, папа.

– И последнее. В течение многих лет мы с твоей матушкой создавали золотой неприкосновенный запас. Я построил на даче секретный скоп. Накопилось целое состояние, которое я хотел передать тебе.

– Я священник, папа. Мне не нужно золото.

– Тогда я его отправлю в тот монастырь, который ты покинул.

На прощание они крепко обнялись. Антон Павлович разрыдался в голос. Николай встал перед ним на колени и, поклонившись, тихо сказал: «Прости меня, папа. Прости за всё». Встал и удалился.

Позднем утром Николай зашёл в комнату Фомы. Тот, с лицом, покрасневшим от глубокого запоя, шмыгая носом, сидел растрёпанный, в сапогах на краю скомканной постели и что-то нечленораздельное бубнил себе под нос. Его одежда и остатки ночного ужина разбросаны по полу. В воздухе висел плотный смрад грязи и дешёвых женщин.

– Здравствуй, брат. – Николай держал руки за спиной.

– Привет. – Фома злобно посмотрел на брата. – Давно приехал?

– Вчера.

– Чего хотел? Спросить, почему я это сделал?

– Нет, не спрошу.

– Я всё равно скажу.

Сейчас Николай мог воочию наблюдать метаморфозу человека, осознанно совершившего неправедный и даже гадкий поступок. От лица Фомы отхлынула кровь, превращая его в маску. Сейчас он напоминал актёра японского театра Кабуки, играющего злодея: на мертвецки белом лице синие тени под глазами – результат бесконечных ночных оргий. Губы змеятся, пряча злой оскал и выпуская на уголки рта мучнистую слюну, которую он то и дело слизывал. В глазах красные черепа танцующих дьявольских козлов. От Фомы веяло мерзким запахом гниющего животного. Он с иезуитским наслаждением бросал в лицо родного брата отравленные слова:

– Надоело. Всё время попрекают тобой: «Твой брат святой, может, митрополитом станет, а ты такой-сякой». Вот, оказалось, и ты не святой. Добро пожаловать к нам в ад, на сковородку. Ха-ха!

В эту минуту, размышляя о злодеяниях, сотворённых братом, Николай вдруг почувствовал на своих губах лёгкий уксусный привкус. Он вспомнил сцену последних минут жизни Спасителя: в девятом часу на кресте умирающий Иисус просит дать ему пить, а стерёгшие его солдаты для смеха суют ему в рот губку, пропитанную уксусом. В жизни ничего не происходит случайно. Сейчас Провидение поднесло ему оцет^[9] Распятия для того, чтобы Николай лучше понял глубокий смысл библейского сюжета о страстях Христовых и воочию убедился, сколь ничтожны его стенания в сравнении со страданиями Христа. Ему показали, какая страшная участь ждёт несчастную душу Фомы.

– Я зашёл искренне поблагодарить тебя за урок, который ты мне преподал. Он поможет мне изжить свою гордыню. Спасибо большое тебе, брат мой. Спаси Христос твою бессмертную заблудшую душу и дай Бог нам никогда не свидеться более.

Николай встал перед братом на колени и коснулся лбом его грязных сапог. Он ушёл не оглядываясь, оставив за спиной оскалившегося Фому, который так и не узнает, что своим поступком поставил родного брата на путь духовного возвышения. Через три месяца отец Николай добрался наконец до Иркутска. Откуда направлен на Камчатку – территорию вечного свирепого ветра, чтобы заменить умершего настоятеля церкви и привести местное дикое население в лоно православия. Пройдёт двадцать лет, и он получит заманчивое предложение вернуться в Москву. Отец Николай вежливо откажется от этого приглашения, ссылаясь на невозможность оставить свою паству без пастыря. По его завещанию он будет похоронен на безымянном мысе Камчатского полуострова, там, где встречаются непримиримые стихии Земли и Океана. К ним присоединится равная им по силе человеческая Любовь. Через сто лет камчадалы, коряки, эвены, чукчи и другие коренные жители – христиане откроют для себя пользу этого чудотворного места и объявят Николая святым.