Глава вторая
Николай

Я не я. Я другой, который спокоен, когда я в бешенстве.

Который улыбается, когда я плачу.

Который поднимается, когда я умираю.

Я не я. Это кто-то иной,

с кем иду и кого я не вижу

и порой почти различаю,

а порой совсем забываю.

Кто смолкает, когда суесловлю.

Кто прощает, когда ненавижу.

Кто ступает, когда оступаюсь.

И кто устоит, когда я упаду.

Испанский поэт Хуан Рамон Хименес

Непреодолимая тяга младшего сына Зиминых к благочестивой жизни вынудила родителей отдать Коленьку в Московскую духовную семинарию. Кроме того, он пожелал по воскресеньям прислуживать в церкви Архангела Гавриила на Чистых прудах, исполняя мелкие поручения диакона. Всю неделю он обогащал себя знаниями христианского учения, а в воскресенье на практике участвовал в богослужениях и посильной помощи прихожанам. Такой образ жизни сызмальства и постепенно формировал предписанную ему судьбу. Несомненно, Антон Павлович и Прасковья были добропорядочными людьми, строго соблюдали российские законы и правила православной жизни, но, откровенно говоря, без фанатизма. Если случались ненамеренные ошибки в их поступках, они старались это скрыть от сына, чтобы не тревожить его кристально чистую душу, и просто-напросто прощали как друг друга, так и самих себя. После окончания Московской духовной академии и монашеского пострига Зимин должен был поехать в Кирилло-Белозерский мужской монастырь Вологодской епархии Российской церкви. Выстраивая свою жизнь монахом, он держал за образец судьбу грека Михалиса Толотоса, который, по легенде, младенцем-сиротой попал в мужской монастырь на Афоне, стал монахом и никогда не покидал обитель. На Святой горе Афон христианские монастыри существуют более тысячи лет. Здесь живут только мужчины, и все они дали Богу обет воздержания от каких-либо чувственных наслаждений и удовольствий мира, в том числе обет безбрачия. Михалис вёл праведный образ жизни, и когда он отошёл ко Господу, его похоронили отдельно от других монахов, поскольку человеком он был особым.

* * *

Николай должен предстать перед игуменом монастыря через неделю. Скорее всего, он проведёт в вологодском монастыре многие годы, а может быть, и всю оставшуюся жизнь. Зная о предстоящей долгой разлуке, родители уговорили сына провести эти дни вместе, на даче в Торусы, подальше от московской суеты. Тем более что там есть специально оборудованная часовня – идеальное помещение для монаха. Фома наотрез отказался ехать вместе с ними, сославшись на занятость. Антон Павлович объяснил отказ иначе: «Фома совсем отбился от рук. Нет мо́чи терпеть. Постоянные пьянки. Гулящие девки. Покамест не женим Фому на порядочной женщине, жди беды». По прибытии, вечером, семью Зиминых пригласили на ужин гостеприимные друзья – Никифор и Матрёна Михайловы. Эти семьи связывало не только и не столько общее дело, сколько настоящая, крепкая дружба. По старой русской традиции был накрыт стол с полным набором блюд традиционной русской кухни, куда органично вошло домашнее «беленькое винцо» (водка).

– Извольте откушать! Самолично сготовил вот этими руками. Чистая как слеза. Настоящий полугар^[7], тридцать восемь градусов, – с подкупающей искренностью хвастался Никифор, показывая ладони.

– Милости прошу к столу! – скомандовала хозяйка дома, сопровождая свои слова характерным жестом.

Нетерпеливо рыская голодными взглядами по тарелкам со снедью, все быстро расселись за столом. В этот момент в комнату вошла семнадцатилетняя дочь Михайловых Ольга. У Николая словно ветерок пробежал по душе.

– Сколько лет, сколько зим. Как ты похорошела. Это чудное платьице с кружевными оборками тебе к лицу. Что же вы, Михайловы, прячете от людей настоящее сокровище! – безостановочно восхищались Антон Павлович и Прасковья.

– Это платье она сама сшила и кружева тоже сама придумала. Ещё Никифору на именины рубаху подарила, а мне на Рождество шушун связала. А какой нынче борщ сготовила, ей-богу, пальчики оближешь. А не угодно ли шаньги? Ну просто объедение, – перебивали друг друга счастливые Михайловы, словно устроили смотрины дочери.

В этом хоре не принимали участие двое: их дети. Они замерли каменными изваяниями и молча, неотрывно смотрели друг на друга. В этот момент они вообще были не здесь. Николай второй раз в жизни увидел Оленьку и погрузился в свой внутренний мир, где царила она – по-женски совершенная. А Оленька, увидев его, словно взлетела душой на небеса, куда девять лет назад поселила красавца Коленьку – юношу, с которым она, будучи ребёнком, гуляла по берегу Оки, и он по памяти вдохновенно читал ей сказку Пушкина «Руслан и Людмила».

Сейчас они оба, каждый по-своему, наслаждались воспоминаниями о далёком незабываемом дне.

– Ты можешь рассказать мне сказку? – спросила восьмилетняя девочка, нырнув в глаза Николая.

– Какую сказку?

– Волшебную.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе волшебную сказку?

– Да, очень хочу.

– Изволь. Это будет самая что ни на есть волшебная сказка. – Он сделал глубокий вздох и начал: – «У лукоморья дуб зелёный… Златая цепь на дубе том… И днём и ночью кот учёный… Всё ходит по цепи кругом…»

Николай умышленно делал небольшие паузы почти после каждого слова поэмы, давая Оленьке время обдумать услышанное. Кроме того, он читал эти стихи тихим, вкрадчивым голосом, словно сообщал на ушко сокровенную тайну. Такому приёму декламации он научился в Духовной семинарии. Читая вслух эти гениальные стихи, обладающие большой притягательной силой, Николай время от времени заглядывал в лицо ребёнка, видел в её восхищённых глазах жажду чуда и чувствовал её искреннее сопереживание главным действующим лицам. Здесь и сейчас свершалось чудо преображения простой девочки в героиню волшебной сказки. В сознании ребёнка этот мир действительно существовал. Для неё, несомненно, Пушкин был свидетелем сакральных событий этой сказки. Позже этот эффект погружения в параллельную реальность учёные назовут simulation^[8]. Каждому человеку на земле свойственно видеть окружающий мир по-своему, и каждый вольно или невольно моделирует свою жизнь в зависимости от точки зрения и обстоятельств. Как шутят мудрецы: «Если хочешь быть счастливым, будь им!» С этой минуты и до конца своей жизни Оленька удивительным образом сохранит в себе созданный Пушкиным восхитительный облик сказочной героини. (Пройдут годы, и Евгений Головин, советский писатель, исследователь в области эзотерических знаний, покажет мистические свойства этой поэмы, блистательно написанной многоцветным русским языком двадцатилетнего Пушкина.)

Обед подходил к концу. Как принято за русским застольем, родители подробно обсудили новые снадобья и вопросы продажи лекарств в Москве, проводимые реформы и падение нравов в Российской империи, положение дел на Кавказе и в Крыму. На десерт не забыли перемыть косточки «цивилизованной» Европе. Все блюда были исключительно вкусны, за что Матрёна и Ольга удостоились похвалы. Отдельной похвалы удостоился Никифор за домашнюю, «чистую как слеза», водочку. Уже собрались расходиться, как заметили, что Николай и Ольга весь вечер молчали. На самом деле они не молчали, а переговаривались взглядами о чём-то своём. Родители ушли спать, а молодые люди решили прогуляться. Как и девять лет назад, Николай взял Оленьку за руку, и они спустились к реке.

– Извини меня, пожалуйста, я прямо тебя не узнал. Ты очень изменилась.

– Надеюсь, в лучшую сторону, – рассмеялась девушка, и её звонкий смех колокольчиком прозвенел над рекой.

– Конечно, в лучшую сторону. – Николай с трудом сохранял приличествующую монаху сдержанность.

Сейчас он напоминал себе об обете Богу – воздерживаться от чувственных наслаждений и удовольствий мира. Он старался не смотреть на Оленьку, опасаясь зреющего желания её обнять, поддавшись эмоциям. Сейчас он вспомнил свой недавний спор с богословом из Духовной академии о необходимости поддерживать у рабов Божьих чувство страха перед Богом за совершённые грехи. Оппонент считал, что остановить человека от греховных поступков может только страх. Любовь к Всевышнему способна породить лишь добродетель и заведомую праведность. Николай не хотел принять такой взгляд на христианскую веру и верность Богу. Сейчас у будущего монаха подспудно зарождалось естественное влечение к красивой девушке, и он не знал, что с этим делать. Это значит, что его ждёт кара небесная? Отвлекая себя от греховных мыслей, Николай рассказал историю жизни и пути спасения души и обретения благодати Михалиса Толотоса. Он видел, с каким интересом Оленька слушала историю грека. Её реакция была неожиданна: «Какой счастливый человек! Он прожил свою жизнь в мире, который сам себе построил. Не каждому это удаётся».

У Николая затеплилась надежда, что красивая девушка поможет ему уберечься от грехопадения, ибо один он не сможет справиться с соблазном. Он плохо знал женщин, вернее, совсем их не знал. Оленька, конечно, поможет ему понять природную логику женских поступков, будучи уверенной, что он всё правильно поймёт и примет. Они расстались далеко за полночь, договорившись о завтрашней встрече. Все последующие дни этой чудесной недели Николай и Оленька провели вместе, практически не расставаясь. Они ходили на вёслах по Оке и Торуске. Ловили карасей на хлеб и варёную перловку. Оленька знала все ближайшие тони на Оке, поэтому улов был на славу. Собирали ягоду в соседнем лесу. Ездили на пасеку за мёдом на взятой у соседа чалой лошадёнке с торчащими рёбрами и печальным взглядом.

А сегодня Зимины дома у Михайловых дружно лепили к ужину пельмени. Потом провели весёлое застолье и, конечно, много говорили обо всём на свете, подтверждая общность взглядов. Поистине, то было бесценное время душевного покоя и семейной гармонии. Завтра рано утром Николай уедет, скорее всего, насовсем, а сейчас природа замерла в предчувствии заката. Наслаждаясь моментом, молодые люди присели на завалинке дома Михайловых. Николай смотрел на сидящую рядом Оленьку и улыбался.

– Почему ты смеёшься? Со мной что-то не так? – Она поправила свой сарафан канареечного цвета.

– Нет-нет! Всё хорошо. Узелки бретелек напоминают симпатичных стрекоз, сидящих на твоих плечах.

– Я сама придумала такой фасон сарафана. Тебе они не нравятся?

– Очень нравятся, и не только они.

– Что же ещё?

Николай не ответил на опасный для него вопрос и, превозмогая душевное борение, тихо сказал:

– Обстоятельства требуют моего отсутствия…

Беседу влюблённых невольно прервала хлопотливая Матрёна в шушуне, ставя перед ними поднос с аппетитными оладушками и ядрёным овсяным квасом на меду.

– Нате, пожалуйста.

Воспоминания этого вечера и последующей ночи будут долго ласкать душу брата Николая. Но это будет потом, а сейчас глаза Оленьки заблестели, на красивых медоносных губах появилось выражение решимости. Она встала, не по-женски крепко сжала его руку и повелительным тоном заявила:

– Пойдём прогуляемся к святому источнику.