Глава 6. 9 месяцев до катастрофы

На будущее: это была плохая идея.

Во мне плещется два бокала шампанского и три виноградинки. И это еще рабочий день не закончился.

– Здоровья вам и долгих лет еще радовать нас своим присутствием! – разражается речью наш главбух, умасливая юбиляршу.

Вся контора собралась в кабинете генерального директора с его легкой подачи, отдавая дань нашей бессменной Лидии Сергеевне – эйчару, каких свет не видывал. Она женщина, мягко говоря, специфическая. Но шеф в ней души не чает, держит своей правой рукой и ни одно совещание без этой женщины не проводит. Даже свой просторный кабинет под растерзание отдал, разрешив и алкоголь рекой и рабочее время занять.

А убирать потом мне.

Благо весь наш коллектив состоит по большей части из трезвенников и язвенников, семейных и на машинах, так что кутеж быстро заканчивается, едва стрелки часов достигают шести вечера.

– Юрий Константинович, знаю, вы сегодня не на машине, – подкатывает к шефу именинница, пока все потихоньку вытекают из кабинета. – Уважьте, – всовывает ему в руки пластиковый стаканчик. – За здоровье!

Я несдержанно фыркаю, но эти двое на меня внимания не обращают. Интересно, кто кого передавит. Собрались двое душнил: один закоренелый трезвенник, вторая Лидочка Сергеевна. Они, рассыпаясь в комплиментах друг к другу, передают пресловутый стаканчик с газировкой раздора из рук в руки, не принимая отказа.

И пока я увлеченно убираю со столов пластиковую посуду и недоеденные скудные закуски, борясь с желанием бросить это все, плюнув на рабочие обязанности, и хоть раз уйти в пятницу вовремя, Тарелкин сдается.

Это, пожалуй, стоит запечатлеть для потомков. Его. Не моих.

Трезвенника споили.

Лидочка Сергеевна что-то быстро тараторит, усаживая босса в его кресло и подсовывает ему еще один стакан. Они в кабинете остаются одни, если не считать моей невидимой персоны, и начинаются разговоры за жизнь. Если бы этой женщине не стукнуло только что полтинник, а босс не был мужчиной в самом расцвете сил и пресса, я бы подумала, что у них роман.

Правда. Эти двои как голубки неразлучники. И я все никак не разгадаю тайну, как так вышло и почему. Который год разгадываю.

Выношу мусорный пакет в приемную, оставляя неразлучников прямо посреди темы: вы же меня уважаете, Юрий Сергеевич? И третьего стакана в его руках.

Шустрая женщина.

– Чё, скоро ты? – уминая конфеты из открытой коробки у меня на столе, интересуется Лиза.

– Да кто его знает! – хватаю конфетку, пока все не утонуло в проворном рту моей подруженции. – О, боги! – морщусь я. – Они с чем?

– Виски, – расплывается в улыбке коварная женщина.

– Матерь божья, – выдыхаю. Реально, виски. Жесткий.

– Попробуй вот эту, – пока я не очухалась, пихает мне в рот еще одну.

– Отдает кактусом каким-то, – морщусь, когда очередной маленький огненный ручеек прокатывается по языку.

– Это Джинн. Прикольные конфетки. Это кто тебе такое подогнал?

– Догадайся, – фыркаю я.

– Опять шпендель твой активизировался? – смеется подруга.

Я отмахиваюсь и громко цокаю. Хрен с ним. Проще уже просто игнорировать. А конфеты реально вкусные. Закидываю еще одну в рот и начинаю пританцовывать на месте.

Блин, точно! Нужно пойти танцевать!

– Нам нужно пойти в клуб! – хватаю Лизу за руки, охваченная гениальной идеей.

– Ты меня слегка пугаешь, – смеется подруга. – Но: да! Наконец-то оторвемся!

Лиза закручивает меня вокруг себя в импровизационном танце, мы громко хохочем и пытаемся изобразить немыслимые па. Блин, какое настроение классное.

Этому, конечно, поспособствовала и пятница на календаре, и щедро отсыпанная начальником премия, и танцующие в желудке виноградинки, затопленные шампанским. Сейчас уберу кабинет и…

– Софья! – гремит из кабинета.

Даже раздражающая тяга Тарелкина к моему имени не портит мне настроения.

– На созвоне, короч, – кидаю подруге и бегу обратно в кабинете. Слегка не вписываясь в дверь.

Упс.

Потирая плечо, встретившееся с косяком, вырастаю перед начальником. Виноградинки пошли бродить.

– Из "СтройОпта" еще не пришли? – выглядывая из-за макушки словоохотливого эйчара, спрашивает Тарелкин.

Мне требуется долгая секунда паники, чтобы понять, о чем он вообще говорит. И дело тут не только в алкоголе, который снижает мои умственные способности, но и в том, что я реально впервые слышу об этом. Но потом я считываю его многозначительный взгляд и, взяв себя в руки, отвечаю с максимальной серьезностью:

– Пока нет.

– Проводи их ко мне сразу же, – рвано бросает мне и снова обращает свой взор на юбиляршу. – Простите, работа. А вы отдыхайте, Лидия Сергеевна, хорошо вам отпраздновать в кругу семьи.

И так филигранно разворачивает ее на выход…

Все-таки Тарелкин гениальный переговорщик. Хоть и с явной склонностью к тирании.

Пока Лидочка Сергеевна нехотя выпроваживается, я возобновляю уборку. Сгружаю остатки былой роскоши со стола в очередной мусорный пакет и иду в приват комнату начальника, чтобы намочить тряпочку. То, что у него отдельный санузел и комната отдыха, конечно, тоже красный флажочек. Настолько у него раздутое эго, что в один сортир с работягами ни ногой.

Но за столько лет к странностям начальника я не то, что привыкла. Я с ними срослась.

– Спасибо, – благодарит начальник, со вздохом опускаясь в кресло.

То ли за мои гениальные навыки уборки, то ли за содействие в его рискованной игре. Скорее за второе, за элементарное выполнение обязанностей он благодарностями не рассыпается.

Я киваю, натирая столешницу перед шефом.

Все липкое писец.

– Слава богу встречу перенесли на понедельник, – расслабляя отвратительный галстук – моих рук дело – выдыхает Тарелкин. – Четыре года не пил, – касается лица ладонью и крепко сжимает глаза.

– Лидия Сергеевна умеет уговаривать, – усмехаюсь.

Она меня раз шесть от увольнения отговаривала.

– Курить хочется, – зачем-то сообщает мне эту информацию.

Не знала, что шеф подвержен этой пагубной привычке. Хорошо скрывается.

– У тебя есть?

– Я не курю и никогда не пробовала, – категорично обрубаю его, продолжая оттирать липкую газировку с деревянной поверхности.

– Ну конечно, – бросает насмешливо и встает с места.

Еще один безупречно отточенный навык Тарелкина: он умеет одной лишь интонацией всю тебя вздернуть и завести. Не в лучшем смысле.

Вот сейчас, чтобы он не имел в виду – то, что я слишком правильная для таких вещей, или то, что я ему вру, – меня взбесило. Потому что и то, и то – неправда. Просто я всегда была осознанная. Немного вина – ок. Сигареты – нет. Целоваться на первом свидании – допустимо. Лезть к мужику в трусы – моветон. С четкими моральными ценностями и принципами жизнь дается куда легче.

– Черт, точно же были где-то здесь, – грохочет у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как всегда идеально собранный начальник, согнувшись в три погибели, копается в книжном шкафу. Его пиджак отброшен на спинку ближайшего стула, а рубашка крепко натягивается на напряженных плечах. То, что начальник непозволительно хорош для своего возраста, я заметила недавно. Магия отсутствия обручального кольца. Не иначе.

И затяжная голодовка по мужику. Пора сосредоточится не только на работе, но и на личной жизни. Хотя бы завести парня выходного дня.

– Наконец, – облегченно выдыхает он.

Вытаскивает, очевидно припрятанную когда-то пачку сигарет, и разворачивается ко мне. Опирается на шкаф позади, скрещивает ноги и отработанным движением выбивает из помятой пачки сигарету. Зажимает ее во рту и берется за зажигалку, вылетевшую из той же пачки.

Он же не…

Будет. Да, он закуривает в собственном кабинете. Огонь.

Я не в силах отвести глаз от картинки саморазрушения человека. Это как один из хорроров, которые мне так нравятся: закручивают внутри вихрь из эмоций. Адреналин, ужас, предвкушение. Наконец, идеальный во всех отношениях человек показывает свою темную сторону.

Зажав тлеющую сигарету в зубах, Юрий Константинович закатывает рукава рубашки, не сводя с меня ответного взгляда. Затем снова обхватывает ее пальцами и делает глубокую затяжку.

– Поэтому бросил пить. Алкоголь вытаскивает все пороки, – стряхивая пепел прямо на пол, рассказывает шеф. – Когда выпью, всегда тянет курить и… – многозначительно замолкает.

Неуютно.

Особенно от его насквозь прожигающего взгляда, пока кончик сигареты, зажатой в его рту, медленно тлеет красноватым маячком.

– Танцевать? – подкидываю забавный вариант, способный снять нависшее от его взгляда напряжение в воздухе.

Дурацкая эмпатия. Вечно перетряхивает меня эмоциями чужих людей.

Хватаю один из пластиковых стаканчиков с плещущимся на дне шампанским со стола генерального и подношу его к безобразно опьяневшему от пары тройки стаканов начальнику. Вместо пепельницы.

У него совершенно шальной взгляд. Новенький в коллекцию.

– Ага, – очередная затяжка и прожигающий меня до костей взгляд. – Танцевать, – выдыхает он вместе с дымом. Глухо и хрипло. Щекоча мою нервную систему.

Я подошла слишком близко.

Странно, у него сейчас такая энергетика… Словно стоишь у огня. Близко-близко. Незнакомое ощущение, вызывающее тревожное чувство. Волоски на коже взбудоражено приподнимаются.

Ставлю стаканчик на столешницу рядом с ним и делаю шаг назад, чтобы сбросить этот странный жар, окутавший, стоило вступить в зону комфорта чужого человека. И потираю предплечья, чтобы скинуть странный озноб.

Жар и озноб вместе. Сюр какой-то. Может, я заболеваю?

– Вы в курсе, что ваш кабинет не проветривается? – спрашиваю серьезно.

Роль строгой, все держащей под контролем помощницы руководителя мне куда привычнее, чем поддакивающей секретарши.

– Идиотские многоэтажные офисы с не открывающимися окнами, – хмыкает Тарелкин, стряхивая пепел в заботливо поднесенный мной стаканчик. На секунду отводит свой адовый взгляд и снова возвращает его ко мне. Чтобы пригвоздить к месту, как заклинатель змею. Но ядом я еще плевать могу.

– Надо было к комнате отдыха сразу планировать курилку, или вам нравится ныкаться, как мальчишки за гаражами?

– И в кого ты такая язва? – тычет в меня двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой и прищуривается.

– В маму, – отгоняю от себя дым ладонью.

– Явно в детстве не наказывали, – очередная усмешка. Сигарета тонет на дне стаканчика с недопитым шампанским. Руки привычно опускаются в карманы брюк.

– Вы разве не в курсе? Атеисты ни во что не верят. Даже в наказания, – скрещиваю руки на груди.

– Не знал. Неужели вообще ни во что? – отталкивается от книжного шкафа и делает вальяжный шаг ко мне.

– Только в труд и собственные мозги, – вылетает из меня приглушенное, руки сами собой расплетаются, повисая по бокам.

Я чувствую странную слабость, накатившую волной. Судорожно глотаю воздух, словно его становится меньше. И чувствую, как замираю, словно оцепенев.

Не понимаю, что со мной такое. Что с этим чертовым душным офисом с не открывающимися окнами и этим чертовым Тарелкиным, не похожим на себя.

Сердцебиение какого-то дьявола заходится в диком припадке.

Как от выброса ударной дозы адреналина.

– Этого у тебя не отнять. Мама хорошо воспитала, – хрипит он. – Но иногда так хочется дать по губам, Софья.

Его острый взгляд падает на мой рот, и губы тут же вспыхивают жаром и начинают пульсировать.

Мое имя из уст начальника впервые звучит совсем по-другому. Когда два года ты слышишь исключительно требовательный зов, значимость имени стирается, пропадает то ощущение интимности, которое ты от него ждешь. Но сейчас…

Это прозвучало достаточно интимно. Взывая к сумасшедшей волне дрожи, поднимающейся снизу живота.

Нет, я не танцевать сейчас хочу. Совсем нет. И он говорил не про танцы. Боже, какая же я глупая становлюсь, когда выпью.

Дурацкие виноградинки.

Я, конечно, во всем виню их.

И в том, что я замерла в минутной тишине, раскаленной словно воздух перед грозой. И в том, что даже не испугалась, когда человек напротив сделал ко мне решительный шаг, сминая всю зону комфорта, словно фантик от съеденной конфеты. И особенно в том, что ни грамма не сопротивлялась, когда властная мужская рука сжала мой затылок, а требовательный рот накрыл мой собственный.

Это был тот самый финал фильма ужасов: сердце подскакивает к горлу и барабанит там, обезумевшее от адреналина. Внутренности скручивает узлом, а ладони потеют. Но стоит понять, что опасности никакой нет, напряжение с тела уходит, в кровь выплескивается дофамин и все ощущения обостряются, вытравливая из головы любые мысли.

Кроме одной: да. Это хорошо.

Рука, крепко фиксирующая шею – хорошо. Топкий жар языка, прокатывающийся по моему – хорошо. Рваный мужской выдох, опаляющий щеку – хорошо. Очень, очень хорошо.

Я судорожно пытаюсь втянуть воздух, потому что, каюсь, забыла, что нужно дышать. Об этом напомнил лишь горьковатый привкус на языке, след дурной привычки человека, сминающего мой рот в требовательной потребности. Руки сами собой взлетают вверх, чтобы опуститься на мужские плечи в поисках опоры. Горячие и крепкие, как скала. Сносящее с ног ощущение.

Еще. Хочу еще.

Но мое нечаянное касание вызывает обратный эффект: мой начальник, человек, доводящий меня до истерики по расписанию, тот, чье имя я даже боюсь называть вслух, чтобы ненароком не проклясть – отстраняется. И две затягивающие бездны – его глаза-хамелеоны – впиваются в мои.

Секунды растягиваются в долгое нечто.

Кажется, каждый из нас пытается осознать, что же сейчас произошло. Но лично моя голова девственно пуста. Впервые за очень долгое время.

Мужская ладонь, еще пахнущая дымом недавней сигареты, взмывает вверх, чтобы очертить пальцами линию скул, подбородка, коснуться уголка губ. Мой рот распахивается, выпуская скопившееся напряжение с легким выдохом. Глаза-бездны впитывают это мимолетное движение, чтобы через секунду вновь пронзить мои собственные до самой пиковой точки. Мужской кадык дергается, словно от обезвоживания. Я не в силах сглотнуть.

Томление достигает такого уровня, что воздух вокруг звенит. Нервы лопаются, словно пронзенные выпущенной стрелой. Меня примагничивает к мужскому телу – это я делаю смелый шаг, пока голова не успела очнуться. Мне это нужно. Тело кричит.

– Уверена? – уже у самого рта, интересуется низкий вибрирующий на поверхности кожи голос.

Но вместо ответа – лишь мой поцелуй.

Я смело нахожу мужской рот, выгибаю спину, царапаю плечи. Меня неконтролируемо трясет. Подбрасывает вверх, чтобы потом опустить на холодное и жесткое. «Это стол» – проносится на краю сознания. Сзади в бедро что-то впивается, может ручка, ну и черт с ней. Между колен вклинивается крепкое тело, сильные руки властно сжимают талию, бродят по бедрам, задирают юбку, чтобы удобнее устроиться, впаять мое тело в свое до полного растворения. Горячие пальцы удивительно ловко пробираются под белую блузку, сжимают грудь, ныряют за гладкую ткань белья.

Лихорадка распространяется с дикой скоростью, сжигая легкие, горло, каждый миллиметр чувствительной кожи. Огромный кабинет генерального заполняют наши громкие вдохи и выдохи.

Единственная мысль, скорым поездом проносится в голове: это совсем не я. Грязная, жадная и порочная. Но, боже, как же мне этого хочется. Я не в силах притормозить.

Всего вокруг становится больше: звуков, жара, вкуса во рту. Меня снова подбрасывает вверх, переворачивает в уверенных мужских руках и вот я уже впиваюсь взглядом в компьютер начальника, живот пронзает холодом столешницы, угол стола впивается в тазовые косточки. Бедра обвевает прохладой: плотная ткань юбки бесстыдно ползет вверх.

Немыслимо.

Мы делаем это.

С Тарелкиным.