Глава 2. Тайна старой картотеки

Гостиница «Придорожная» встретила Лину запахом отбеливателя, жареным луком из закрытого буфета и подозрительным молчанием администратора — пожилой женщины с пышным начесом, покрытым слоем лака такой прочности, что ему позавидовал бы строительный бетон. Женщина не спросила документов, лишь скользнула по Лине сонным взглядом, придвинула тяжелый ключ с пластмассовой грушей и буркнула: «Номер двенадцать, второй этаж, удобства в конце коридора. До десяти вечера не шуметь». И всё. Лине показалось, что администратор смотрит на неё как-то странно, словно видит не в первый раз. Смотрит и ждет. Но сил на расспросы не было.

Номер оказался крохотным пеналом с продавленной кроватью, письменным столом, залитым чернилами еще в эпоху перьевых ручек, и платяным шкафом, зеркало на дверце которого пошло мутными разводами, превращая отражение в размытый призрак. Лина заперла дверь на задвижку, для верности подперла ручку стулом и только после этого позволила себе выдохнуть. Руки все еще дрожали. Метка на тыльной стороне ладони — маленькая рыжая лиса — горела, словно её только что выжгли раскаленным клеймом, хотя на ощупь кожа была холодной и гладкой.

Она бросила папку на стол. Картонный переплет с зайцем-барабанщиком выглядел нелепо и жутко в тусклом свете потолочной люстры, где горела только одна лампочка из трёх. Лина стянула плащ, бросила его на кровать, подошла к окну и резко задернула тяжелые, пыльные шторы. Улица смотрела на неё пустыми глазницами частных домов, и от этого взгляда хотелось спрятаться, закопаться в подушку, как в детстве, когда казалось, что одеяло — надежная броня от любых чудовищ. Только сейчас чудовище лежало на столе, в десяти шагах, и было сделано из картона и бумаги.

Она заставила себя сесть. Пальцы сами потянулись к папке. Нужно было посмотреть еще раз, при свете, без спешки, трезво оценить то, что она видела в игровой комнате. Возможно, ей померещилось? Возможно, плесень, испарения старых красок вызвали галлюцинации? Архитектор внутри неё требовал рационального объяснения. Взрослая, разумная женщина соглашалась с этим требованием. Но где-то глубоко, в подкорке, жил ужас, который помнил вкус манной каши с комочками и звук детского смеха в темном коридоре.

Лиcты бумаги тихо зашуршали, когда она раскрыла папку. Рисунки лежали в том же порядке. «Моя семья» с перечеркнутым отцом. «Дядя Ваня разобьется» с мотоциклом и красными линиями. «Меня будут бить» — от этой картинки веяло такой безысходностью, что Лина на секунду прикрыла глаза. В пятом классе её действительно избивали в школьном туалете. Ломали пальцы, тушили о волосы сигареты. Она вспомнила запах паленых волос и тут же услышала его снова, в номере, среди запаха отбеливателя. Резкий, тошнотворный, он ударил в ноздри так явственно, что она невольно отшатнулась.

— Прекрати, — сказала она себе вслух. Голос прозвучал сипло, незнакомо. — Это просто фантом. У тебя посттравматический стресс. Ты архитектор. Ты строишь небоскребы и торговые центры. Ты не веришь в потустороннее.

Но запах не исчезал. Он тянулся от рисунка, от толстого слоя красок, которые тридцатилетняя давность не сделала блеклыми. Скорее наоборот: гуашь блестела, словно её нанесли час назад. Лина шумно вдохнула и продолжила перебирать листы. Чем дальше, тем мрачнее становилось содержание. Рисунок седьмой — больница. Мать лежит на койке, опутанная трубками. Над ней черный ангел. Лина помнила, как рисовала ангелов в детстве. У них были белые платья, золотые нимбы. А здесь нимба не было. Вместо лица — черное пятно, и крылья не прорисованы перышками, а просто заляпаны черной краской так густо, что бумага пошла волнами. И снизу приписка: «МАМА УСТАНЕТ». Простая, страшная фраза. Мать действительно устала. Болезнь высосала её за три года, превратила из цветущей, громогласной женщины в прозрачную тень. Она умерла молча, во сне. Лина нашла её утром с застывшей улыбкой на губах.

Рисунок восьмой. Похороны. Гроб, обтянутый красной тканью (именно такой она и заказала, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, хотя мать хотела скромный, деревянный). Вокруг гроба — палочки с черными шляпками — люди. И одна фигурка в стороне, с рыжими волосами. Она сама. И больше никого. Ни друзей, ни родственников. Только она и мертвая мать. Идеально точное попадание. Но смерть матери была три недели назад. А рисунку — тридцать лет. Как такое возможно? Кто из детей способен не просто предвидеть, но и хладнокровно, детально зафиксировать череду семейных трагедий?

Лина сглотнула комок в горле. Ей захотелось вскочить, выбежать из номера и никогда больше не прикасаться к этой папке. Но она осталась. Осталась, потому что за восьмым рисунком лежал девятый. Тот самый. Пустой лист. Только теперь, при электрическом свете, она увидела то, что ускользнуло от неё в подвальной тьме сада. Лист не был полностью пустым. Если поднести его под углом к лампе, на поверхности проступали тончайшие, едва заметные линии вдавленных бороздок, словно кто-то давил на бумагу твердым предметом, почти не оставляя следа. Письменность слепого. Лина схватила со стола карандаш, оказавшийся в стаканчике с засохшей геранью, и, стараясь не дрожать, принялась легкими косыми штрихами тонировать бумагу, как учили её в архитектурном институте на уроках макетирования. Графит мягко ложился на ватман, и сквозь серую пелену начал проступать скрытый рельеф.

Это был текст. Крупные, корявые печатные буквы. Не её почерк. И все же что-то в этих угловатых линиях было до жути знакомое, будто она сама, забывшись, выводила их левой рукой в полной темноте. Надпись гласила:

«ОН УЖЕ ЗДЕСЬ. ОН ЖДЕТ В ТЕМНОТЕ. ВРЕМЯ НА ИСХОДЕ. НАРИСУЙ, ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ, ИЛИ ОН НАРИСУЕТ ТЕБЯ».

Лиина рука дрогнула, и грифель карандаша сломался с тихим треском. Обломанный кусочек графита покатился по столу и упал на пол, исчезнув в щели между рассохшимися половицами, словно его затянула сама тьма. Она отшатнулась от стола. «Он ждет в темноте». Кто — он? И что значит «нарисовать, что будет дальше»? Предполагается, что она, взрослая женщина, должна взять цветные карандаши и, словно пятилетний ребенок, накалякать сценарий собственного будущего? Или, наоборот, она должна предотвратить чей-то замысел? Голова шла кругом.

В дверь постучали. Коротко, три раза, костяшками пальцев. Лина вздрогнула так, что стул под ней скрипнул и просел на старых пружинах. Она бросила быстрый взгляд на часы. Половина двенадцатого ночи. Поздний час для гостиничного персонала.

— Кто? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Администратор, — раздался глухой голос из-за двери. — Вы свет не гасите до утра. У нас проводка старая, счётчики барахлят. Лучше не выключайте.

Лина ничего не ответила. Шаги за дверью стали удаляться — тяжелые, шаркающие, точно такие же, какие она слышала во дворе детского сада перед побегом. Она похолодела. Та поступь не принадлежала пожилой женщине с начесом. В той поступи слышалось что-то грузное, мужское, слегка приволакивающее левую ногу. Лина на цыпочках подкралась к двери и припала ухом к холодной деревянной филенке. В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь далеким гулом холодильника в конце этажа. Но вдруг, прямо на уровне её лица, с той стороны двери послышалось дыхание. Хриплое, влажное, с присвистом. Кто бы ни стоял там, он дышал в замочную скважину.

Лина в ужасе отпрянула, зажимая рот руками, чтобы не закричать. Стул, подпиравший ручку, дернулся, но выстоял. Прошла минута, показавшаяся вечностью, и звук дыхания исчез. В коридоре снова скрипнула половица, на этот раз дальше, у лестницы. Кто-то ушел. Или сделал вид, что ушел.

Спать она больше не могла. Всю ночь Лина просидела на кровати, поджав под себя ноги, не сводя глаз с двери, сжимая в руке массивную стеклянную пепельницу — единственное потенциальное оружие в номере. Свет она не выключила. Ровно в шесть утра, когда за окном забрезжил серый, больной рассвет, Лина сполоснула лицо ледяной водой из крана (горячей воды не было, администратор об этом предупредила), привела себя в относительный порядок и спустилась в холл. Ей нужна была информация. Если это место хранит тайны, должен быть кто-то, кто может о них рассказать.

Администратор спала за стойкой, положив голову на сложенные руки. Рядом стояла пустая кружка с коричневым осадком на донышке и разорванная упаковка дешевого печенья. Лина кашлянула. Женщина дернулась, подняла голову, и Лина снова поймала на себе тот же странный взгляд — испытующий, цепкий, совсем не сонный.

— Вы уже уходите? — спросила женщина, поправляя начес.

— Нет. Мне нужна информация по одному зданию. Детский сад «Солнышко». Вы местная? Может, помните что-то о его закрытии?

По лицу администратора пробежала тень. Она поджала губы, превратив их в тонкую бескровную ниточку, и отвела взгляд.

— Нечего там помнить, — сухо ответила она. — Закрыли, и дело с концом. Аварийное здание.

— Но ведь с ним что-то связано? Я была там вчера. Странное место. Очень странное.

Женщина нервно затеребила край манжеты.

— Вы, милочка, если уж туда ходите, то хоть бы не одна. Место гиблое. Про него всякое болтают. Но я вам ничего не говорила. Мне тут жить еще. Хотите знать — сходите в библиотеку, в краеведческий отдел. Там Клавдия Степановна работает, старый архивариус. Она про те годы всё знает. Если кто и расскажет, так только она. Только... — администратор запнулась, словно раздумывая, стоит ли продолжать, — только не говорите ей, что вы там были. Скажите, для статьи, для университетского исследования.

— Почему?

— Клавдия Степановна после разговоров об этом саде сама не своя делается. У неё племянница там, кажется, числилась. Давно.

Лина кивнула. Она чувствовала, что администратор чего-то недоговаривает, но настаивать не было смысла. Женщина явно боялась. Боялась не здания, а того, о чем знала, и это был самый тревожный знак. Она направилась к выходу, но голос администратора остановил её почти у самой двери.

— Ангелина Сергеевна, — позвала женщина. Лина обернулась. Администратор смотрела на неё почти с жалостью, и от этого взгляда стало не по себе: она не помнила, чтобы называла свое имя. — Вы это... руки мойте чаще. И не смывайте метку. Пока не смывайте. Она вас, может, еще проведет.

Дверь гостиницы хлопнула за спиной с металлическим лязгом, и Лина осталась на крыльце одна, ошеломленная, глядя на штампик рыжей лисы. Откуда администратор знает про метку? Она ведь прятала руку, инстинктивно подвернув рукав. Электрический холодок пробежал по позвоночнику. Весь этот город, казалось, был одной большой паутиной, в центре которой сидел незримый паук — детский сад «Солнышко».

Библиотека открывалась в десять. У Лины было полтора часа, чтобы убить время, и она отправилась бродить по городу. Улочки, мощенные битым кирпичом, старые купеческие дома с резными наличниками, облезлая церковь с обвалившейся колокольней. Город словно застыл в анабиозе, не в силах проснуться от затяжного сна. Всё здесь дышало упадком и покоем, но под этим покоем пульсировала скрытая жизнь, похожая на движение тараканов под отставшими обоями. Лина заметила странную деталь: на многих домах, на наличниках, воротах и ставнях, были вырезаны или нарисованы символы — круги с расходящимися лучами, похожие на стилизованное солнце. Одинаковый узор. Он напомнил ей логотип детского сада на старой вывеске — там солнце было с таким же количеством лучей, двенадцатью, и в центре угадывался глаз. Она когда-то сама его рисовала. Или думала, что рисовала.