Краеведческая карта, которую Клавдия Степановна сунула Лине в руки, представляла собой не просто схему помещений. Это был пожелтевший, потрескавшийся на сгибах лист ватмана, на котором дрожащей рукой, явно второпях, были нанесены линии подземных ходов и комнат. Поверх карандашных штрихов шли приписки фиолетовыми чернилами — тем самым цветом, которым были написаны имена на детских рисунках. Почерк принадлежал Вере Павловне Кругловой, сомнений быть не могло. Буквы прыгали, наезжали друг на друга, местами сливались в неразборчивую вязь, но общее направление указывали точно: из котельной, расположенной в торце правого крыла, через узкий лаз можно попасть в старый подвал, который не значился ни в одном официальном плане здания. Там, за чугунной дверью с кодовым замком, покоился сейф с дневником.
Лина сидела в гостиничном номере, склонившись над картой, и пыталась унять сердцебиение. За окном снова сгущались сумерки — короткий осенний день умирал стремительно, словно свеча, залитая воском. На улице моросил дождь, и капли барабанили по жестяному отливу с такой монотонной настойчивостью, что, казалось, ещё немного — и она сойдёт с ума от этого звука. Но возвращаться в детский сад ночью было безумием, и она это понимала. С другой стороны, ждать утра означало дать неизвестному противнику ещё одну ночь форы. «Он ждёт в темноте», — вспомнились слова из надписи на пустом листе. Если он ждёт в темноте, значит, темнота — его стихия. Тогда, может быть, днём, при свете солнца, у неё будет преимущество? Или свет для него ничего не значит? Этого Лина не знала, и от незнания зудела тревога где-то под ложечкой.
Она снова взглянула на штамп лисы на тыльной стороне ладони. За день рисунок не потускнел, не смылся, несмотря на то что она несколько раз тщательно тёрла кожу мылом в гостиничном умывальнике. Больше того — ей показалось, что контуры стали чётче, словно невидимый художник обвёл их свежей тушью. Рыжая мордочка смотрела на неё раскосыми глазами, и в этих глазах чудилась насмешка. «Ты вернулась, — словно говорила лиса. — Вернулась в собственную ловушку».
Лина заставила себя поесть — купила в буфете гостиницы пирожок с картошкой и чай, который отдавал хлоркой. Есть не хотелось совсем, но она понимала, что завтра понадобятся силы. Физические и душевные. Она не знала, что ждёт её в подвале, но собиралась подготовиться. В сумку, помимо фонаря и карты, легли: небольшой ломик, купленный в хозяйственном магазине у вокзала («Для дачных работ», — зачем-то пояснила она продавцу, хотя тот и не спрашивал), моток прочной бельевой верёвки, перчатки с пупырышками на ладонях и охотничий нож, который она нашла в вещах матери, разбирая квартиру после похорон. Мать никогда не охотилась, но нож хранила бережно, завернув в промасленную тряпицу. Теперь он лежал на дне сумки, холодный и увесистый, как последний аргумент в споре с неизвестностью.
Папку с рисунками она решила взять с собой. Оставлять её в номере было нельзя — во-первых, в гостиницу мог проникнуть кто угодно (администратор не вызывала доверия, а шаркающие шаги за дверью до сих пор звучали в ушах), во-вторых, Лина чувствовала, что папка — не просто набор бумаг. Это был ключ. Или оружие. Или приговор. Она положила её поверх остальных вещей, словно талисман, и застегнула молнию.
Ночь она провела без сна. Лежала поверх покрывала, не раздеваясь, глядя в потолок, по которому от фар проезжающих машин скользили полосы света. В голове вертелись обрывки разговора с Клавдией Степановной. Трое детей из группы «Лиса» мертвы. Ольга пропала без вести. Осталась только она, Лина, и, возможно, кто-то ещё. Но Клавдия говорила о пяти детях. Лиса, Заяц, Медведь, Сова, Волк. Если Ольга была Совой (это Лина выяснила, вытряся из архивариуса детали перед уходом), значит, Волк и Медведь — погибли. Заяц — мальчик по имени Алексей — утонул в ванной. Ольга, Сова, исчезла. Но ведь должен быть ещё кто-то, пятый? Нет, пятеро — это с ней самой. Значит, Лиса, Медведь, Заяц, Сова, Волк — все учтены. Трое мертвы, одна пропала, одна ещё жива. Она.
От этой мысли становилось невыносимо одиноко. Ей тридцать пять, и она — последняя из группы. Последняя, кто может разорвать цепь или погибнуть, как остальные. Только теперь она осознала жуткую закономерность: каждый из них умирал именно тогда, когда пытался отдать пустой лист. Значит, путь к спасению — не отдавать, а заполнять? Но что, если Круглова оставила подсказку? Что, если дневник расскажет, как обмануть систему?
Утро наступило серое, промозглое. Дождь не прекратился, а лишь усилился, превратив улицы в русла мутных ручьёв. Лина надела непромокаемый плащ, подняла воротник, затянула капюшон и вышла из гостиницы. Администратор спала на посту, положив голову на сложенные руки. Лина прошла мимо неё на цыпочках. На улице она поймала попутку — старый «Москвич» с усатым водителем, который всю дорогу молчал и лишь один раз, когда они проезжали мимо кладбища, странно покосился на пассажирку. «Не к саду ли?» — спросил он, и Лина соврала, что к очистным сооружениям. Водитель недоверчиво хмыкнул, но больше вопросов не задавал.
У ворот детского сада она попросила остановиться. Машина уехала, оставив её одну на пустынной дороге, перед покосившейся оградой. Дождь барабанил по капюшону, стекал за шиворот ледяными струйками. В свете дня сад выглядел ещё более удручающе. Мокрая штукатурка облезала пластами, обнажая красную кирпичную кладку, похожую на воспалённую плоть. Крапива, чёрная и жухлая, полегла под ударами стихии, и теперь двор напоминал поле битвы. Окна, которые вчера ночью горели призрачным светом, были пусты и черны. Но дверь — та самая, обитая дерматином, — была приоткрыта.
Лина подошла ближе. На двери, прямо поверх облупившейся краски, красовался рисунок. Детский, выполненный восковыми мелками. Рыжая лиса, но с пустыми, закрашенными чёрными кругами глазами. И надпись, кривая, прыгающая: «Она пришла». В точности как рассказывала администратор. Сердце бухнуло и замерло где-то у горла. Лина огляделась по сторонам. Никого. Только дождь и шорох ветра в голых ветвях тополей.
Она толкнула дверь и вошла.
За сутки внутри ничего не изменилось, но теперь, вооружённая картой и целью, Лина двигалась иначе — не как испуганный ребёнок, а как исследователь. Она включила фонарь и направилась в правое крыло. Коридор был длинным, тёмным, с ободранными стенами. Под ногами хлюпала вода — где-то протекала крыша, и на полу образовались лужи, в которых отражался бледный свет фонарика. Пахло плесенью, мокрой извёсткой и всё тем же неистребимым канцелярским клеем.
Котельная находилась в самом конце, за двойными металлическими дверями, выкрашенными когда-то в ядовито-зелёный цвет. Краска вздулась пузырями, и казалось, что двери покрыты ожогами. Лина с усилием потянула створку на себя. Петли заскрежетали так пронзительно, что эхо прокатилось по всему этажу, многократно отразившись от стен. Она замерла, прислушиваясь. Где-то наверху, на втором этаже, послышались шаги — лёгкие, быстрые, словно ребёнок пробежал босиком из одного конца коридора в другой. И тишина.
О проекте
О подписке
Другие проекты