В четверть десятого она стояла перед зданием городской библиотеки — особняком девятнадцатого века с мраморными ступенями, стертыми до ямок бесчисленными ногами посетителей. Библиотека встретила её запахом книжной пыли, клея для переплетов и старого дерева. Лина поднялась на второй этаж и толкнула дверь с табличкой «Краеведческий отдел».

Клавдия Степановна оказалась именно такой, какой Лина её себе представляла: сухонькая старуха с пучком седых волос, в вязаной кофте, несмотря на духоту в помещении, и в очках с толстенными линзами, делавшими её глаза неестественно большими, совиными. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным подшивками газет, и что-то строчила перьевой ручкой в амбарной книге.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Лина. — Меня зовут Ангелина. Я архитектор из Москвы, готовлю исследование о типовой застройке дошкольных учреждений восьмидесятых годов. Мне сказали, вы можете помочь с историей одного здания.

Клавдия Степановна отложила ручку и подняла на гостью взгляд. В её глазах, увеличенных линзами, читался не просто интеллект, а что-то похожее на знание наперед. Она смотрела на Лину так, словно ждала этого вопроса много лет.

— Детский сад «Солнышко», — произнесла Клавдия Степановна без вопросительной интонации. — Я угадала?

— Да, — выдохнула Лина, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Откуда вы...

— В этот город редко приезжают ради других достопримечательностей. Присаживайтесь, Ангелина. Я расскажу то, что вам нужно. Но предупреждаю: то, что я расскажу, не укладывается в рамки здравого смысла, и вы, как человек с высшим образованием, скорее всего, сочтете меня выжившей из ума старухой. Это ваше право. Однако если вы уже побывали там и нашли свои рисунки, то мои слова покажутся вам не такими уж безумными.

Лина молча опустилась на жесткий стул, обитый потрескавшимся дерматином. Сердце колотилось о ребра, дыхание перехватило. Архивариус говорила так, словно видела её папку, словно знала каждую страницу.

— Вас, наверное, удивляет, что я знаю про рисунки, — продолжила Клавдия Степановна, снимая очки и протирая их замусоленным платочком. — Я не ясновидящая. Просто вы не первая. До вас было еще трое таких, как вы. Все нашли свои папки. И все вернулись сюда спустя годы.

— Трое? Кто они? Что с ними случилось? — Лина подалась вперед, вцепившись в край стола.

— Давайте по порядку, — старуха водрузила очки на нос и встала, подошла к высокому стеллажу и достала с полки тяжелую, обтянутую затертым коленкором папку, не похожую на современные канцелярские. — Сад «Солнышко» построили в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Но дело не в самом здании. Хотя и здание было выбрано не просто так. Место там... особенное. Еще до революции на том холме стояла часовня старообрядцев. Сгорела вместе с людьми. Потом был пустырь, на котором до войны построили коммунальный барак. Барак тоже сгорел. В пожаре погибли дети. Много детей. Земля там пропиталась горем, страхом, кровью. Что делает городская администрация, когда в их распоряжении оказывается участок с плохой историей? Правильно, строит детский сад. Решили, видимо, что детский смех развеет старые тени. Не тут-то было.

Клавдия Степановна открыла папку. Внутри лежали старые вырезки из газет, выцветшие фотографии и листы, исписанные от руки фиолетовыми чернилами.

— В саду работала воспитательница. Звали её Вера Павловна Круглова. Талантливый педагог с уклоном в арт-терапию, как сейчас сказали бы. Она считала, что через рисунок дети могут выразить свои потаенные страхи и, выражая их, избавиться от них навсегда. Идея здравая. Но Круглова пошла дальше. Она разработала собственную методику, которую называла «Временная манифестация». Суть её заключалась в том, что ребенку дают лист бумаги и строгую инструкцию: «Нарисуй то, чего ты боишься больше всего в будущем». Дети рисовали пожары, чудовищ, болезни. Круглова собирала рисунки и анализировала. И, как говорят, в определенный момент она заметила странную закономерность. Рисунки начинали сбываться.

Лина нервно сглотнула. Папка на её коленях, казалось, стала весить тонну. Клавдия Степановна продолжала, не замечая её состояния или делая вид, что не замечает.

— Сначала это были мелочи: у кого-то сломается игрушка, кто-то упадет с велосипеда. Потом масштаб увеличился. Один мальчик нарисовал, как его отец падает с лесов на стройке. Через неделю отец сорвался и разбился насмерть. Другая девочка изобразила реку, выходящую из берегов и заливающую город. Летом того же года в области случилось катастрофическое наводнение. Круглова поняла, что столкнулась с чем-то невероятным и опасным. Она пыталась прекратить эксперименты, но было уже поздно. То, что она разбудила, требовало продолжения.

— И что было дальше? — спросила Лина, голос предательски дрогнул.

— Дальше — пропажи. Дети начали исчезать. Не здесь, не в детском саду, а дома. По ночам. Тихо, без следов взлома. Родители ложились спать, а на утро находили пустую кроватку и рисунок на подушке. Один и тот же сюжет: ребенок, уходящий за руку с высокой темной фигурой. Круглова утверждала, что это «Хозяин времени». Некое существо, обитающее в разломе между прошлым и будущим, которое питается детскими страхами и предвидениями. Она считала, что рисунки — это своего рода контракт. «Нарисуй — и это произойдет». А если не нарисовать, придет Хозяин и сам заполнит пустоту твоей жизнью. Или смертью. Сад закрыли в девяносто шестом после того, как Круглова повесилась в музыкальном зале. Прямо на сцене, перед зеркалом. Говорят, перед смертью она нарисовала свой последний рисунок — автопортрет с веревкой на шее. И подписала: «Я ухожу, но время останется». С тех пор сад опечатали, но те, кто там был, периодически возвращаются. Не все. Только те, у кого остались там рисунки. И у кого есть... метка.

Клавдия Степановна замолчала, внимательно глядя на Лину. В библиотеке стало тихо-тихо, только часы на стене тикали с каким-то надрывным, металлическим звоном. Лина разжала кулак, на котором белели костяшки, и медленно задрала рукав плаща, показывая штампик лисы.

— Такая метка? — прошептала она.

Старуха побледнела, но кивнула. Она смотрела на рисунок лисы с благоговейным ужасом, как смотрят на чудотворную икону, которая, по слухам, мироточит кровью.

— Да. Это печать группы. Когда Круглова проводила свои ритуалы, она надевала на шею детям медальоны с их животными. Лиса, Медведь, Заяц, Сова, Волк. Каждому давался свой зверь-проводник. Это не просто рисунок, Ангелина. Это ключ. Ключ к тому, что вы спрятали тридцать лет назад. Или что спрятали в вас.

— Я ничего не прятала! — почти выкрикнула Лина. — Я ничего не помню. Только запахи, ощущения... и рисунки. Почему я их нашла? Почему последний лист пустой?

— Пустой? — глаза Клавдии Степановны расширились, и в них промелькнул неподдельный страх. — Он сказал «пустой»?

— Там надпись: «Пустой лист. Заполни сама». И предупреждение... о ком-то, кто ждет в темноте.

Старуха медленно опустилась на свой стул, словно ноги отказались её держать. Руки её тряслись, когда она перебирала бумаги в своей папке, пока не нашла нужный лист. Это была ксерокопия какой-то старой рукописи, написанной неровным, прыгающим почерком.

— Я надеялась, что до этого не дойдет. Понимаете, по теории Кругловой, временная петля замыкается, когда человек достигает определенного возраста. Тридцать пять лет. Возраст, в котором душа, согласно многим верованиям, проходит экватор жизни. Если ребенок в детстве нарисовал все свои страхи, они материализовались. Плохие события случились. Но остается последний, незаполненный рубеж. Вы должны либо нарисовать свою смерть, приняв контракт и завершив цикл, либо отдать пустой лист обратно, признав поражение. Но отдать его — значит позволить Хозяину нарисовать на нём то, что он захочет. А он питается ужасом. Его картина будет в тысячу раз страшнее любой вашей.

— Это безумие, — Лина закрыла лицо руками. — Как можно в это верить? Это просто детский сад, просто сумасшедшая воспитательница, просто совпадения.

— Совпадения? — Клавдия Степановна усмехнулась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Посмотрите на свою руку. Что вы видите? Штампик, который не смывается. Посмотрите на рисунок. «Папа не вернется». Ваш отец погиб. «Меня будут бить» — и били. «Мама устанет» — и умерла. Вы можете назвать это статистикой или предвидением, но факт остается фактом. А теперь главный вопрос: где все остальные?

— Остальные?

— Дети из вашей группы. Лиса, Заяц, Медведь, Сова, Волк. В группе Кругловой было пятеро детей. Все они, как и вы, сделали серию рисунков. И все они, достигнув тридцатипятилетия, вернулись в этот город. Трое из них уже вернулись. Обратно они не уехали.

Лина побледнела, почувствовав, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу восковой маской.

— Что значит — не уехали?

— Это значит, что их нашли. Один утонул в ванной гостиничного номера, хотя воды было по щиколотку. Второй погиб под колесами товарного поезда на закрытом переезде. Третий... третьего нашли в том самом детском саду, на том же месте, где тридцать лет назад висело тело Кругловой. Они все умерли в тот момент, когда пытались отдать пустой лист. Ни один не нарисовал себя, никто не решился завершить цикл. И теперь вас четверо. Пятая — Ольга, та самая, чья тетка работает в гостинице администратором, пропала без вести три года назад. Те, кто погибли, просто исчезли из поля зрения. Но Ольга... она как будто растворилась. Я думаю, она смогла что-то понять. Что-то, что не дало ей умереть на месте, но и не позволило уйти.

В этот момент дверь библиотеки с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Лина и Клавдия Степановна вздрогнули. На пороге стояла администратор гостиницы, растрепанная, без обычного лака на начесе, бледная, словно мел. Она тяжело дышала, вцепившись в дверной косяк.

— Клавдия... — выдохнула она. — Клавдия, он вернулся. Я видела свет в окнах сада. Они все зажглись. Все разом. И на двери появился новый рисунок.

— Какой рисунок? — резко спросила старуха, поднимаясь.

— Лиса. Рыжая лиса с перечеркнутыми глазами. И надпись: «Она пришла».

Три женщины замерли в тишине краеведческого отдела. Лина чувствовала, как холод, поднимаясь от пола, просачивается сквозь подошвы сапог, ползет по ногам, сковывая движение. Её приход был ожидаем. Её ждали. И последний рисунок, который она должна сделать, возможно, уже предопределен. Осталось только понять, кто именно будет заказчиком её судьбы: она сама, вооруженная цветными карандашами, или Хозяин времени, таящийся в темных углах игровой комнаты.

Страх боролся в ней с гневом. Гнев оказался сильнее. Если кто-то посмел расписать её жизнь на тридцать лет вперед, превратив её в марионетку, она имела право узнать, кто это, и взглянуть ему в лицо. Даже если это лицо окажется последним, что она увидит.

— Мне нужен список, — твердо сказала Лина, глядя в глаза Клавдии Степановне. — Список всех детей из группы «Лиса». Их имена, адреса, рисунки, если сохранились. И мне нужен ключ от музыкального зала.

— Ключей нет, замок давно сломан, — ответила старуха. — Но я дам вам другое. Карту подвала. Потому что в тот день, когда Круглова умерла, она оставила не только рисунок. Она оставила дневник. И он до сих пор там, в подвале, в сейфе, который никто не мог открыть. Может быть, у вас получится. У вас должна получиться. Потому что иначе следующий рисунок на стене появится с вашим лицом.

Лина свернула карту, схватила папку со стола и, не прощаясь, вышла из библиотеки. Солнце, висевшее над городом, казалось нарисованным — слишком круглым, с слишком правильными лучами, похожими на палочки из-под детской руки.

Время на исходе. Пустой лист ждал её прикосновения. И в темноте заброшенного детского сада уже зажигались окна, приветствуя вернувшуюся ученицу.