В это время Алишер, бывший дипломат, сидит в своей ташкентской квартире, углубившись в чтение онлайн-новостей. На экране его ноутбука всплывает заголовок, который сразу привлекает его внимание: «Дело московских врачей-трансплантологов приостановлено». Заинтригованный, он начинает читать статью. В ней сообщается, что прокуратура Москвы передала в суд дело о нелегальной трансплантации органов. В числе обвиняемых – заместитель заведующего реанимационным отделением Ирина Лирцман, врач Любовь Правденко, а также трансплантологи Петр Пятничук и Баирма Шагдурова. Им инкриминируется приготовление к убийству по статьям Уголовного кодекса РФ. Лирцман также обвиняется в злоупотреблении должностными полномочиями.

«Боже мой…» – шепчет Алишер, сжимая губы и теребя пальцами подбородок. Он продолжает читать. В статье говорится, что пациент с черепно-мозговой травмой, некий А. Орехов, был доставлен в больницу №20 в крайне тяжёлом состоянии. Московский координационный центр органного донорства был уведомлен о возможном доноре. Однако действия врачей по подготовке к забору органов были неожиданно прерваны правоохранительными органами. Пациент, как выяснилось, ещё был жив – у него сохранялось давление и сердцебиение. Несмотря на это, его готовили к извлечению почек. Позже Орехов скончался, но сам факт того, что его собирались лишить органов, когда он ещё подавал признаки жизни, вызвал общественный резонанс и уголовное преследование.

Алишер откидывается на спинку кресла, в задумчивости теребя подбородок. Его взгляд становится рассеянным. Мысли возвращают его к недавнему разговору с Рустамом Ариповым, родственником из Бухары. Тогда они обсуждали планы Рустама уехать в Канаду. Алишер теперь невольно чувствует какую-то тонкую, неуловимую связь между этими событиями. Это словно интуитивное предчувствие, не подкрепленное фактами, но вызывающее беспокойство. Что-то странное подспудно терзает его. Мысли о нелегальной трансплантологии и миграции Рустама вдруг сплетаются в тревожный узел, но он пока не может точно уловить, в чём дело.

«Может, это просто совпадение…» – думает Алишер, вздыхая. Тем не менее, он чувствует, что не может полностью избавиться от этой тревоги. Стараясь успокоиться, он вспоминает ещё одну статью, которая некоторое время назад вышла в «Ташкентской правде». Тогда говорили о случае незаконной трансплантации в Узбекистане. История была ужасной: семилетняя девочка, бездомная и беспомощная, из Самаркандской области, погибла в результате изъятия у неё органов неизвестными хирургами. Следствие зашло в тупик, и дело так и не раскрылось. Эта неразрешённая тайна с тех пор преследовала Алишера, и он всё чаще задумывался о том, что может происходить за кулисами медицинской системы, как в Узбекистане, так и за его пределами.

Он надеется, что подобные ужасы не коснутся его родных и близких, но тень сомнения уже залегла в его сердце. Молитвенные призывы, доносящиеся с улицы, не приносят ему утешения.

Часть 3.2. Улугбек Ешев

3.2.1. Амнистия

В студии Си-Эн-Эн, среди ярких огней и мерцания экранов, ведущий-журналист и эксперт по странам Центральной Азии Исаак Левин вновь обсуждали тревожные события, разворачивающиеся в Узбекистане. На мониторе появлялись шокирующие кадры: аресты узбеков, судебные разбирательства и резкие заявления правозащитников из Human Rights Watch и Amnesty International о реальной ситуации в стране.

Ведущий, глядя в камеру с серьёзным выражением, начал разговор:

– Итак, господин Левин. Президент Узбекистана Ислам Каримов в среду подписал указ об амнистии, приуроченный к Дню Победы над фашистской Германией. Под амнистию подпадают женщины, инвалиды и мужчины старше 55 лет. Однако амнистия не касается тех, кто осуждён за тяжкие преступления – убийства, терроризм, торговлю наркотиками. Точное число тех, кто сможет вернуться к свободе, не сообщается. По информации Министерства внутренних дел, в узбекских тюрьмах сейчас содержится около 64 тысяч заключённых. Как вы прокомментируете это событие?

Исаак Левин, усевшись поудобнее в кресле, с лёгким вздохом произнёс:

– Амнистия – это не что иное, как ещё один бизнес для сотрудников пенитенциарной системы. Чтобы осуждённый смог воспользоваться этим шансом, ему часто приходится вносить немалые суммы в кабинеты чиновников. Таким образом, это недоступно большинству заключённых. Откупиться могут лишь богатые предприниматели или преступники, за которых смогут заплатить из общего "общака".

Ведущий кивнул, осознавая всю тяжесть сказанного:

– Значит, обычным заключённым, по сути, не стоит рассчитывать на эту амнистию?

Левин сдержанно улыбнулся:

– Ну, не совсем так. Бывают редкие исключения. Иногда под амнистию попадают и молодые, которые в тюрьме не нарушали правила. Но религиозные заключённые – это особая категория. Власти относятся к ним с особой жестокостью. Каримов, к сожалению, поощряет пытки и убийства в отношении этой группы.

Ведущий поднял брови, проявляя интерес:

– Можете привести примеры?

Левин, поглаживая подбородок, ответил:

– Конечно. Human Rights Watch располагает информацией о смерти осуждённых за религию в заключении при сомнительных обстоятельствах. Например, в колонии в Жаслыке, известной своими жестокими методами, погибли двое "религиозных" заключённых: Музафар Авазов и Хусниддин Алимов. Свидетели, видевшие тело Авазова, сообщали о наличии на нём ожогов на руках, ногах, ягодицах и пояснице, а также обширной проникающей травме затылка и многочисленных синяках на лбу. У него отсутствовали ногти на пальцах. Этот человек подвергался побоям и был помещён в карцер после того, как заявил, что нет такой силы, которая могла бы помешать ему совершать намаз. Условия в карцере были ужасающими, а сотрудники милиции не разрешили родственникам осматривать тело.

Ведущий, уставившись в камеру с непокрытой тревогой, спросил:

– И таких свидетельств много?

Левин утвердительно кивнул:

– Безусловно. В Узбекистане есть несколько тюрем, где к заключённым применяются особенно жестокие пытки. Эта практика имеет корни в советском прошлом, начиная с НКВД и сталинизма. Порой складывается впечатление, что Ислам Каримов черпает вдохновение не из трудов Карла Маркса, а из "Майн Кампфа".

Слова Левина повисли в воздухе, словно тёмная тень, заслоняющая свет надежды. В студии царила тяжёлая тишина, и лишь мерцание экранов продолжало отражать суровую реальность, о которой говорили ведущий и эксперт.

3.2.2. Письмо от власти

В Ташкенте стояла весна. Город наполнялся теплом, и нежные лучи солнца пробивались сквозь ветви цветущих миндалей, распуская свои розовые и белые бутоны. Воздух был насыщен сладким ароматом цветов и свежестью новых начинаний. На улицах слышался смех детей, играющих в парке, и разговоры прохожих, которые с нетерпением обсуждали будущие планы на весенние праздники. Птицы вновь запели свои песни, возвещая о конце зимней стужи и наступлении жизни.

Башорат Ешева, погружённая в свои заботы, подметала пол в небольшом доме, когда раздался настойчивый стук в дверь. Секунду она колебалась, отложив метлу, и, наконец, открыла дверь. На пороге стоял почтальон – человек средних лет с добрым, но усталым лицом. На нём была выцветшая форма, а на плече висела сумка, наполненная письмами и газетами. Его волосы уже начинали седееть, а глаза сверкали с любопытством, когда он передал ей конверт с печатью.

Башорат, увидев штемпель «Аппарат президента Республики Узбекистан», почувствовала, как сердце замерло от волнения. Она вскрыла конверт дрожащими руками и начала читать письмо. Внутри были слова, которые она так долго ждала: «Ваша просьба об амнистии вашего сына рассмотрена, решение принято положительное. Ваш сын будет освобождён к Дню Победы над фашистской Германией как акт милосердия со стороны президента Ислама Каримова».

Вода радости хлынула в глаза Башорат, и она не смогла сдержать слёз. Счастье накрыло её, словно тёплый плед. Она обняла своих детей, Отабека и Шахло, которые играли неподалёку. «Скоро приедет Улугбек», – сказала она, и в её голосе звучала надежда.

– Надо ремонт квартиры сделать, – продолжала она, осматривая потрескавшиеся стены и облупившуюся краску. – Начнём всё заново. Мой сын будет с нами.

Отабек, не в силах сдержать радости, весело запрыгнул на месте. Его глаза светились счастьем, а он не мог дождаться, когда старший брат вернётся домой. Шахло, взяв тряпку, энергично принялась мыть полы. Она уже представляла, как обнимет Улугбека, как расскажет ему о своих успехах в школе, и её сердце наполнялось теплом от мысли о скорой встрече.

Надежда, как светлая птица, вселилась в сердце матери. Она с трепетом подняла фотографию Улугбека, сделанную много лет назад, когда он ещё был мальчиком. Башорат шептала молитву, и каждое слово лилось из её сердца, как ручеёк. Она верила, что её упорство и вера в Аллаха пробили все преграды бюрократии, и теперь её сын будет свободен. В её мыслях разворачивались мечты о будущем: о воссоединении, о том, как семья снова станет целой, и о том, как жизнь заиграет новыми красками в преддверии весеннего праздника.

3.2.3. Дзюдо

Улугбек, склонившись над ведром, с тихим стуком моет пол в тюремном коридоре. В его голове уже прокладывается маршрут к дому – он представляет, как поет с родными за столом, слышит смех друзей и чувствует свежий, теплый ветер, обдувающий его лицо. Образы родного города мелькают в его сознании: базары, заполненные цветами и фруктами, люди, спешащие по делам, дети, играющие на улице. Он дышит свободой, которой ему так не хватает, мечтая о том, как снова обнимет свою семью.

Собравшись с мыслями, он берёт швабру и тряпку, наполняет ведро водой и направляется в душевую. Внутри помещения царила суета: уголовники, вернувшись из кирпичного цеха, переодевались. Их лица были испачканы пылью, а руки – в трещинах от тяжёлого труда. Грубые, неопрятные, с татуировками на руках и затёртыми штанами, они были явным отражением мира, из которого пришли. Звуки хохота и разговоров наполняли воздух, и Улугбек невольно настораживался.

Вдруг он услышал, как трое мужчин издевались над бородатым мужчиной в очках, который, очевидно, был религиозником. Это тот самый старик, что дерзко отвечал Исламу Каримову у памятника Амира Темура. Его сковывали в кольцо, а один из них, с хриплым смехом, дергал его за бороду:

– Ага, так ты ваххабит! Прямо сейчас отправим тебя в рай! Ты же любишь его больше всего! Но сначала ты нас обслужишь! В раю тебя пожалеют, ха-ха-ха!

– Отпустите меня! – кричал бедняга, но его голос звучал дрожащим и беспомощным. Он был слишком слаб, чтобы противостоять троим угрюмым уголовникам.

– Во имя Аллаха – не совершайте насилия! – молит он, но его слова не находят отклика в жестоких сердцах его обидчиков.

Улугбек, став бледным от страха и волнения, смотрит на дверь, где находится надзиратель. Но уголовники заметили его страх и, ухватив за шкирку, потащили в гардероб. Внутри душевой стало очень тесно, и воздух наполнился запахом пота и страха.

Один из уголовников, толстый и наглый, с шрамом на лбу и злыми глазами, смотрел на Улугбека с презрением:

– А ты чего, настучать виртухаям хотел? Заложить нас?

– Нет, ничего я не хотел, – отвечал Улугбек, вырываясь из их рук. – Отстаньте! Разбирайтесь сами! Мне не нужны проблемы! Я просто мою пол!

– Как выходишь? Кто тебе разрешил? – недоумевали уголовники, сердито сверкая глазами. – Сначала изобьёшь этого мусульманина! Он должен молиться Исламу Каримову, а не Богу! А потом мы тебя отпустим!

Улугбек, делая шаг назад и собрав всю свою решимость, произнёс:

– Никого я бить не буду! Я ухожу! Без меня разбирайтесь!

Он развернулся и направился к двери, но один из уголовников схватил его и швырнул на пол, начиная пинать. Остальные присоединились к нему, и в душевой раздались звуки борьбы. Однако, в этот момент Улугбек вспомнил свои навыки дзюдо. Сосредоточившись, он встал на ноги, уверенно увернулся от удара, а затем, используя свои знания, одним движением сбросил двоих с ног. Третий, оказавшись в захвате, не успел среагировать – Улугбек прижал его к полу и начал душить, сжимая его горло крепкой хваткой. Уголовник хрипел, бьясь ногами о дверь, и его глаза наполнились ужасом.

Шум борьбы привлёк внимание надзирателя, который вбежал в душевую с дубинкой в руках. Он, увидев драку, тут же закричал:

– Тревога! Успокойте их!

И сам же подбежал к Улугбеку и начал избивать его, прижимая к стене. Его крики, наполненные угрозами, раздавались в помещении:

– Ты, урка, за это ответишь, понял? Сука, сейчас я тебе покажу, кто тут главнее!

Улугбек, несмотря на всю боль, не сдавался. Его лицо было решительным, даже когда он чувствовал, как силы покидают его. Вдруг крики надзирателя и уголовников смешались с неистовыми криками бородатого мужчины, который всё ещё пытался вымолить своё спасение, но не мог противостоять ненависти и насилию.

После того как Улугбек был скручён, его вывели по коридору. Уголовников, напуганных его сопротивлением, оставили в душевой, а надзиратели занялись бородатым мужчиной. Слышались звуки ударов дубинок, и вскоре его крики стихли. Один из надзирателей, плюнув на умирающего, бросил уголовникам:

– Вам ничего доверить нельзя, идиоты! Не могли просто задушить ваххабита! Пошли вон!

На полу остались окровавленный Коран и разбитые очки религиозника, как печальный символ тех ужасов, что творились в этой тёмной тюрьме.

3.2.4. Заказ министра

В своем кабинете начальник тюрьмы Эшмат Мусаев сидел за массивным столом, накрытым роскошной закуской. На столе красовались блюда с аппетитными шашлыками, ароматными самсами и пловом, приготовленным с душистыми специями. Рядом стояли бутылки с водкой и узбекским коньяком, которые переливались под ярким светом лампы. Обстановка была расслабленной и непринужденной, но воздух был пронизан напряжением – настоятельная беседа между Эшматом и вором в законе Борисом Левиным шла неспешно, как бы делая паузы, чтобы лучше оценить каждое произнесенное слово.

Из музыкального центра «Сони», стоящего на сейфе под портретом Ислама Каримова, доносилась блатная музыка, создавая атмосферу доверительности и сближения. Величественный портрет президента смотрел вниз, как бы напоминая о власти и контроле, которым обладали его подданные.

Борис, смакуя водку, сказал с ухмылкой:

– Я выхожу скоро, барин. Мои деньги возвращай. Общак я уж сохраню сам.

Эшмат, не ожидавший такого поворота дел, нахмурился:

– Боря, ты не торопись. Твои деньги мы пустили в оборот. Банк открыли, бабки в офшор загнали. Так что бабло при делах. Будешь в доле. Лучше бизнес. Мы отмоем твое бабло. Уедешь с чистыми деньгами, плюс проценты с оборота.

Удивленный Левин переспрашивает:

– Какая еще доля? Я тебе на хранение общак давал. Не для твоего бизнеса. Не разводи бодягу, баки мне не вколачивай! Знал я, что вы все бесогоны (вруны)… Так что возвращай деньги. И со мной не играй, балетный. Я человек авторитетный. За мной люди и в Узбекистане, и в России. Люди серьезные, влиятельные. С ними не стоит шутить. И не забывай, я – смотрящий за Узбекистаном. Меня назначил криминальный мир Союза, и только он может меня отозвать. Ни твой президент, ни твой министр, и тем более не ты!

Разговор быстро становился напряженным, и это злило Эшмата:

– Не пугай меня, Боря. Здесь тебе не босяцкая зона. Тут власть Ислама Каримова. Он для всех нас бог и султан! Мы все под ним ходим. Так что не начинай. Я улажу этот вопрос. Но ты не дергай меня, не торопи. Все-таки бабло твое в обороте, не сразу их можно изъять из Уставного фонда банка.

Однако его слова уходили в пустоту. Левин, вор в законе, не собирался уступать, и его статус в криминальном мире совершенно не оставлял места для маневра. Он хмуро заявил:

– Не вздумай вздёрнуть меня на афёру, Эшмат. Тогда твой «болт» будет в заспиртованном виде храниться у твоей супруги.

Начальник тюрьмы в свою очередь хмурится, понимая, что разговор заходит слишком далеко.

Левин встал и, не прощаясь, вышел из кабинета. За ним следовала охрана надзирателей, но они шли с ним в почтении, не делая никаких замечаний. Их молчание было красноречивым – они знали, что с Левиным шутки плохи.

Когда за ними закрылась дверь, Эшмат, вздохнув с облегчением, быстро набрал номер на своем телефоне:

– Закир-ака, Левин борзеет. Никакого к нам уважения.

Министр внутренних дел Закир Алматов, с трудом сдерживая раздражение, выругался:

– Черт! Что он хочет?

– Шеф, он требует свое бабло. Общак. Грозится. Могут быть осложнения с другими авторитетами, которых поддерживает хазрат – Гафур Черный, Салимбай… Что делать? – спрашивает Мусаев.

Алматов, погрузившись в раздумья, произнес:

– Со своими узбекскими авторитетами мы разберемся. А вот с российскими – это уже не наша территориальная ответственность. Они граждане Владимира Путина. Однако никаких Борису Левину денег. Деньги ушли в офшор, обслуживают семью нашего президента. Хазрат не вернет их никому. Об этом и говорить не стоит Борису. Обнулился общак.

Эшмат озадаченно спросил:

– Так что мне делать? Ведь это не игра уже. Дело серьезное. Там сотня миллионов баксов! Реальных «живых» денег! Убивали и за меньшую сумму!

Министр морщится и принимает решение:

– Убери его. Но сделай так, что это его свои же хлопнули. Никакой власти, никакой политики в этом. Просто криминальные разборки уркаганов с Борисом. Сам сделаешь или послать кого-то?

Эшмат возделывает руки к потолку:

– О-о, шеф, обижаете! У меня найдутся люди. Все проделают как надо! – и, попрощавшись, он начинает задумчиво смотреть в окно.