За стеклом он наблюдал, как на плацу маршируют заключенные. Среди них, хромая, шли два африканца, их лица выражали отчаяние и невыносимую тяжесть. Они пели гимн Узбекистана, стараясь вложить в каждую ноту то, что у них осталось от надежды. Грустные, но гордые, они становились частью этого странного и жестокого мира, где даже песня могла стать символом протеста.

3.2.5. Мозговой штурм

Эшмат Мусаев, начальник тюрьмы, вызвал в свой кабинет помощника, человека с многолетним стажем в криминальном мире, на чьих руках было больше преступлений, чем у всех заключённых вместе взятых. Это был высокий, крепкого телосложения мужчина с тёмными волосами, аккуратно зачесанными назад. Его лицо было озарено хитрой улыбкой, но в глазах читалась холодная беспощадность. У него были пронзительные черты – скуластые, с явным следом от старых побоев, и такие же пронзительные глаза, в которых можно было прочитать всю жестокость и расчетливость его натуры.

– Приказ свыше пришел – убрать Левина, – произнес Эшмат, и его голос был полон уверенности, хотя внутри его терзали смятение и страх.

Помощник вздрагивает, и его лицо искажает озадаченное выражение:

– Это не просто будет. Борис – авторитетный в уголовном мире человек. Его из зэков никто не захочет убивать. Ведь это подписать самому себе смертный приговор. За убийцами Левина будут охотиться, причем и за их родными тоже… Я этого не хочу. И вам, шеф, не советую.

Эшмат сел в кресло, задумчиво чешет затылок. Пот лился градом на бумаги, но его мысли метались, словно дикие звери в клетке. Он выпил стакан водки, чувствуя, как алкоголь обжигает его горло и наполняет его тело теплом. Это было ощущение, которое смешивалось с тревогой, с желанием действовать и одновременно с осознанием последствий своих решений.

– И что делать? – спросил он, явно раздражённый. – Что мне сказать начальству, что все трусы? Тогда нам дадут пинка под зад! Хазрат не любит малодушных, тех, кто не выполняет приказы!

Помощник, собравшись с мыслями, предложил:

– Чтобы быть уверенным, что прошло как надо, чтобы никто не знал правду, то убьем мы его сами. А свалим на религиозников. Тех, кого мы называем ваххабитами! На них можно всё сваливать теперь! Сам Каримов приказывает их гноить и мучить! Так что официальная версия: религиозники отрезали голову Борису Левину за его оскорбление Корана!

В этот момент на экране телевизора зазвучал документальный фильм о лихих 1990-х годах, когда власть принадлежала не государству, а улице. Зрители могли увидеть заброшенные улицы, где молодые люди в кожаных куртках и с жевательной резинкой во рту хулиганили, машины с открытыми окнами на полном ходу мчались по городу, а звуки гремели не хуже пуль. Столкновения между группировками, крики и истерические смехи заполняли кадры, создавая атмосферу абсолютного хаоса. Люди делали всё, что хотели, и власть лишь оказывалась наблюдателем, отдалённым от жизни, но не от насилия.

Эшмат, недовольный, встал из кресла и выключил телевизор. Он смущенно произнес:

– Но религиозников трудно сломать! Они не возьмут на себя убийство. Им могут поверить! Зэки им поверят! И российские авторитеты тоже. Религиозники могут умереть ради веры, но на грязное убийство не пойдут. На джихад – да, но не на убийство!

Помощник рассмеялся:

– Мы здесь и не таких ломали, Эшмат-ака, вы забыли? Признаются в убийстве. Когда раскаленное шило в мошонку тыкать – любой сознается!

Эшмат, смеясь, вспомнил эту процедуру, в которой сам принимал участие:

– Да, да, ты прав. Есть на примете, на кого свалить?

Помощник кивнул:

– Есть три брата Абдуллаевых, верующие. Сидят по религиозным статьям. Их отец – известный в Фергане правозащитник. На них давно заказ от Каримова был, помните? Никак не доходили руки найти способ их завалить. Они уж больно авторитетны среди уголовников своей борьбой за права человека.

Эшмат стучит по столу, выражая своё презрение. Его лицо перекривилось злобой:

– Наш враг значит. Ненавижу правозащитников… Но просто так нельзя убивать, нужен повод… О, идея! Уверен, министр Алматов и хазрат меня поддержат в этом! Надо устроить бунт среди заключенных, и под шумок завалить Левина! Тогда сумеем перевести стрелки на бунтовщиков, мол, это их внутренние разборки, «сучьи войны». Начинайте. Не будем тянуть время.

Он смотрел в окно, где заключенные пели гимн Узбекистана. Два африканца уже неплохо исполняли гимн, стараясь вложить в каждую ноту всю свою печаль и надежду. Рядом стоял довольный надзиратель, стучащий дубинкой в такт песни по своему сапогу, полон гордости за свой статус. В какой-то камере происходило нечто ужасное: пытки над заключённым, которому с жестокостью лили кипяток из чайника на половые органы. Его крики разрывали воздух, полные боли и страха, звучали как вопли, и, казалось, даже надзиратель, наблюдая за этим, отвёл взгляд, словно не желая видеть это варварство, но бездействие его было также ужасно.

3.2.6. Бунт

В течение нескольких дней начальник тюрьмы Эшмат Мусаев и его помощник разрабатывали план бунта, чтобы устранить Бориса Левина. Сначала они решили подговорить нескольких наиболее опасных заключённых, которые были недовольны условиями содержания. План состоял в том, чтобы создать хаос в столовой, который впоследствии послужил бы поводом для нападения на Левина. Помощник выработал детали: начнётся всё с протестов против плохой еды – заключённые начнут кричать о том, что им подают свинину, а затем начнут громко требовать лучшей пищи. Это приведёт к шуму и беспорядкам, которые отгонят надзирателей и позволят заключённым действовать свободно. В план также входила фаза нападения на надзирателей, когда они будут отвлечены на восстановление порядка.

После того как план был завершён, Эшмат отправил его на одобрение министру внутренних дел Закиру Алматову. Тот прочитал документ, нахмурил брови, но в конце концов подписал его, оставив резолюцию: "Согласен". Это означало, что руководство одобрило сценарий, и его нужно было как можно быстрее реализовать.

Эшмат отдал команду. В тот же день, в назначенный час, заключённые, специально подговорённые к бунту, начали действовать. В столовой раздались громкие крики, когда они стали бросать тарелки на пол. «Это свинина! Мы мусульмане!» – кричали они, показывая недовольство. Тарелки разбивались о пол, разлетаясь в стороны. Заключённые начали ломать стулья и столы, создавая шум и хаос. Раздался треск дерева и лязг металлических частей. Наконец, началась настоящая драка: заключённые, разъярённые и возбужденные, начали атаковать надзирателей, вытесняя их за пределы помещения.

В это время Эшмат, наблюдая за происходящим, почувствовал прилив уверенности. Он нажал кнопку тревоги. Крики и шум становились всё громче, в воздухе раздавались звуки падающих тел. Заключённые и надзиратели сталкивались, на полу оставались раненные с обеих сторон, кто-то пытался встать, кто-то уже не мог. Надзиратели, пытаясь восстановить порядок, спотыкались, не успевая увернуться от летящих стульев и столов. Они наносили удары дубинками, но заключённые оказывались слишком быстро и агрессивно, чтобы их можно было остановить. Крики: «Милиция! Помогите!» и «Не дайте им нас убить!» звучали одновременно, смешиваясь в страшный хоровод хаоса.

Через десять минут к тюрьме подъехали бронемашины. Из них выбегали сотрудники ОМОН в полной амуниции. Они стремительно направились к столовой, чтобы усмирить заключённых, размахивая дубинками. В ответ на это летели коктейли Молотова, заполнившие воздух огнём. Огненные шары, разбиваясь, воспламеняли одежду нескольких милиционеров, которые, крича от боли, пытались потушить огонь. Помещения и платц заполнились дымом и криками, создавая атмосферу настоящего сражения. В это время в воздухе завыли сирены, а над тюрьмой кружили вертолёты, которые усиливали атмосферу паники и страха. Войска МВД стягивались к месту событий, и время от времени можно было слышать громкие взрывы и треск.

Эшмат, с довольной улыбкой наблюдая за беспорядками из окна, повернулся к помощнику и сказал:

– Так, время подошло, давай, начинай вторую фазу операции – убирайте Левина.

Помощник кивнул троим надзирателям, которые стояли за ним. Эти надзиратели были крепкими мужчинами с суровыми лицами, в которых читалась непоколебимая решимость. У одного была шрам на щеке, который говорил о его прошлых схватках, другой был высоким и мускулистым, с дикой растительностью на лице, а третий, хоть и невысокого роста, но с недобрым блеском в глазах, выглядел готовым к жестоким действиям.

– Так, вперед. Вы знаете, что делать! – скомандовал помощник, и надзиратели кивнули, выбегая из кабинета начальника тюрьмы, полные решимости выполнить свой долг.

Когда за ними закрылась дверь, Эшмат чувствовал, как на него смотрит портрет Ислама Каримова, висевший на стене. Кажется, что взгляд президента одобрительно следил за ними, как будто сам участвовал в этой опасной игре. Это придавало ему уверенности, будто даже в этой темной и жестокой игре у него есть поддержка сверху.

3.2.7. Отрезанная голова

Не все камеры в тюрьме Эшмата Мусаева одинаковы. Некоторые из них класса «люкс», предназначенные для особо важных преступников. Борис Левин, вор в законе с огромным авторитетом, был именно в такой «гостиничной» камере. Просторная, с мягкой постелью и свежей простыней, комната больше напоминала отель. Шкафы с импортной одеждой, на тумбочке стоял флакон дорогого парфюма, рядом зеркало и небольшой вентилятор, а у стены – музыкальный центр с громкими динамиками, перед которым лежали ковры. Пол был выстлан мягким узбекским ковром ручной работы, стены побелены, а в углу – сверкающая душевая кабинка. Здесь был настоящий унитаз, с удобным сиденьем, не клозет с дырой в полу, как у большинства других заключённых. Для Бориса Левина всё было сделано с комфортом.

Этот «гостиничный номер» контрастировал с остальными переполненными камерами, где заключённые жили в ужасных условиях, в два или даже три раза больше нормы. В отличие от них, Борис сидел на мягком кресле в своих спортивных штанах и футболке «Adidas», расслабленно потягивая водку. В углу комнаты дымил кальян с гашишем, добавляя густой аромат в воздух. На экране телевизора шла юмористическая передача «Кривое зеркало», и Левин, весело смеясь над шутками Евгения Петросяна, ощущал себя в относительной безопасности. Рядом с креслом стояли пустые бутылки из-под дорогого алкоголя – результат ночных утех с двумя проститутками, которые покинули его лишь на рассвете. Ночь прошла бурно, и Борис был в хорошем настроении.

Внезапно без стука в камеру вошли трое надзирателей. Мрачные и крепкие, они шагали уверенно, не говоря ни слова. Их физическая мощь сразу бросалась в глаза – это были настоящие боевики, отобранные для выполнения самых грязных задач. У одного было перекошенное от старого шрама лицо, другой был настолько массивен, что его плечи почти не помещались в дверной проём, а третий, коротко стриженный и со злыми глазами, казался готовым к любой жестокости.

Левин, увидев их, недоумённо нахмурился.

– Эй, виртухаи, вам чего? Чего приперлись? В «бур» меня хотите перевести? – прогремел его голос.

Надзиратели переглянулись, пытаясь решить, как подойти к жертве так, чтобы не дать ему возможности на сопротивление. Они молчали, но их взгляды были тяжёлыми и полными решимости. В тишине висело напряжение.

Левин начал что-то подозревать. Встав с кресла, он нервно оглянулся, его пальцы инстинктивно сжались в кулаки.

– Проваливайте, или позовите Эшмата! – потребовал он, чувствуя надвигающуюся опасность.

Через открытую дверь камеры до Бориса донёсся шум. Снаружи слышались крики и лязг металла – в тюрьме начался бунт. Левин понял, что ситуация выходит из-под контроля, и его охватило недоброе предчувствие. – Что за шум? Братва восстала? – спросил он, напрягаясь.

Вместо ответа надзиратели резко набросились на него. Один попытался схватить его за руки, а другой обвил верёвку вокруг шеи, пытаясь задушить. Левин осознал, что дело идёт к его убийству, и начал отчаянно сопротивляться. Его инстинкты вора в законе проснулись – он бил, крушил, пытался вырваться. Несмотря на возраст, его тело было крепким, и борьба оказалась неожиданно сложной для надзирателей. Левин, с бешеным огнём в глазах, ногами и кулаками пытался отбросить нападавших. Один из них получил удар в живот, второй был отброшен на стену. Верёвка ослабевала, и Левин попытался вдохнуть.

– Режь его! – крикнул один из надзирателей, поняв, что сил на удушение не хватает.

Тогда третий надзиратель выхватил нож и с яростью вонзил его в шею Бориса. Кровь хлынула, брызнув на стены и пол. Левин хрипел, его глаза лезли из орбит от боли и ужаса. Он пытался оттолкнуть убийцу, но его силы уходили. Руки ослабели, и он рухнул на пол, судорожно хватая воздух.

– Режь ему голову! – крикнул второй надзиратель. Двое схватили Бориса за руки и удерживали его, пока третий, стиснув нож, начал пилить по шее. Левин из последних сил дергался, его ноги били по полу в агонии, но вскоре всё прекратилось. Голова отделилась, и один из надзирателей с отвращением отпнул её в сторону, как мяч. Тело Бориса осталось лежать в луже крови, безжизненно вытянутое на полу.

Трое убийц, тяжело дыша, переглянулись. Они понимали, что наделали ошибок, и задача была выполнена не так, как планировалось.

– Надо сжечь форму, – сказал один из них, разглядывая свои рукава, покрытые кровью. – Мы все в крови. Убрать улики. И быстрее, пока никто нас не увидел.

Они вышли из камеры, стараясь не оставлять следов. В комнате осталась только безжизненная фигура Бориса Левина и телевизор, на экране которого продолжалось веселье. Зрители смеялись над очередной шуткой Евгения Петросяна, словно насмехаясь над всем ужасом, что только что произошёл в этой камере.

3.2.8. Накосячили

Бунт в тюрьме постепенно затих. По всей территории валялись сожжённые огнемётами тела заключённых, от которых исходил удушающий запах горелого мяса. Несколько трупов чёрными углями громоздились на пыльном плацу, а рядом тлели остатки разрушенного швейного цеха и сгоревшей оранжереи, где раньше работал Улугбек Ешев, выращивая овощи для тюремной кухни. Оранжерея стояла полностью охваченной огнём, её стеклянные стены лопались от жара, но никто не пытался потушить пожар – пожарная команда не была вызвана, огонь бушевал безнаказанно.

Заключённых, избитых до полусмерти, истекающих кровью, загоняли обратно по камерам, некоторые попадали сразу в карцер – одно из самых ужасных мест в тюрьме. Там узников ожидали нечеловеческие условия и бесконечные пытки. Спецназ ОМОН ещё оставался на территории зоны, контролируя оставшиеся горячие точки. Командир спецназа, весь в грязи и следах побоищ, докладывал Эшмату:

– Порядок наведен, товарищ начальник. Есть погибшие среди зэков, несколько наших ранены, но все под контролем.

Вертолёты взмывали в небо, их пропеллеры шумно рассекали воздух, пока они улетали прочь. Однако бронетехника, огромные машины с ревущими моторами, всё ещё оставалась на территории тюрьмы, в случае, если ситуация вновь выйдет из-под контроля.

Эшмат, услышав доклад, благодарно кивнул спецназовцу:

– Спасибо за службу, бойцы. Я свяжусь с министром, доложу, что всё по плану. Он направился в свой кабинет, где его уже ждал помощник, явившийся из другой части тюрьмы, где не было беспорядков, там находилась камера Бориса Левина.

– Ну как? – спросил Эшмат, усаживаясь на своё кожаное кресло.

Помощник, морщась, произнёс:

– Э-э… не совсем пошло, как надо. Не сумели повесить этого барыгу. Отрезали ему голову…

Эшмат замер, потрясённый услышанным. Несколько секунд он сидел в тишине, не веря своим ушам. Затем его лицо начало заливаться красным, он вскочил с кресла и рвано выдохнул, прежде чем прореветь:

– Идиоты! Балбесы! – и дальше последовала яростная нецензурная брань, прокатившаяся по комнате, как шторм. Руки его дрожали от гнева. Он понимал, что такого исхода в сценарии не было – всё должно было пройти иначе, тихо и аккуратно. Теперь картина полностью изменилась.

Его помощник, чувствуя, что обстановка накаляется, попытался смягчить ситуацию:

– Ну… Как получилось, так получилось, Эшмат-ака. Неважно, повесили его или обезглавили. Главное, что он мёртв. Мы ведь всё равно планировали свалить на религиозников, так? Мусульмане же любят резать головы. Так что мы подогнали под их стиль. Всё будет нормально.

Эшмат остановился, переваривая слова. Это казалось логичным. Он начал успокаиваться, тяжело вздохнул и опустился обратно в кресло, обхватив голову руками.

– М-да, точно… – выдавил он из себя. – Хорошо. Начинайте расследование, готовьте нужные документы. Вызывай следователей.

Помощник кивнул и вышел из кабинета. Эшмат же, успокоившись, поднял трубку и набрал номер министра.

– Закир-ака, всё нормально, Левин мёртв. Организовали бунт, и под шумок этого «законника» убрали.

С другой стороны трубки Эшмат услышал удовлетворённый голос Алматова:

– Хорошо. Я тут через свои каналы сообщу российским авторитетам, что Левина убили радикальные исламисты. Чтобы на нас не думали. Это якобы разборки исламистов с криминальными авторитетами – тюремная власть тут ни при чём! Пришлю, кстати, следователей, чтобы они так и оформили расследование. А ты не привлекай местных – ещё не дай бог они накопают лишнего, нам не нужного.

Эшмат облегчённо выдохнул. Косяк был серьёзным, но министр поддержал решение, что значило одно – они выкрутились.

Он посмотрел в окно, где на плацу всё ещё догорали трупы, и откинулся на спинку кресла.

– Ну что ж, пошло не по плану, но… конец всё равно один, – тихо проговорил он сам себе, довольный тем, что смог найти выход из сложной ситуации.