Из музыкального центра «Шарп» доносится блатная музыка эмигранта Вилли Токарева. Слова пронизаны духом преступного мира:

«Я жиган Ростовский,

Я жиган Московский.

Я жиган Азовский,

Я король шпаны.

Урки все на цирлах,

ходят предо мною.

Девочки вздыхают,

лезут мне в штаны…»

Рядом за столом, вальяжно развалившись, восседает вор в законе Борис Левин. Он широкоплечий, с бритой головой и наглым выражением лица. На нем дорогой спортивный костюм с логотипом известного бренда, который не стыдно носить даже на светских мероприятиях. На запястье сверкают золотые часы, и из-за его уверенности и невозмутимости видно, что он привык к уважению и страху. Его рука всегда держит бутылку, и он не упускает возможности поднести её ко рту, смеясь и иронизируя над всем происходящим.

Разговор между Эшматом и Левиным проходит в напряженной обстановке.

– Ладно, Боря, я знаю, что ты в России крупный авторитет и что у тебя большие деньги. Тут твои просят, чтобы я взял на хранение общак, – начинает Эшмат, не скрывая своего намерения.

Левин лениво смотрит на свои золотые часы на запястье и говорит:

– Начальник, это большие, очень большие даже для Узбекистана деньги. Ты хоть понимаешь, что ты просишь?

Эшмат, усмехаясь, разливает водку по стаканам и продвигает один заключенному:

– Так за мной тоже большие люди. Твои деньги будут под надежной охраной. Из тюрьмы ничего не выходит, ни одна тайна. Пока ты здесь, деньги будут у меня. Это гарантия, что тебя не убьют свои же. Ведь за твоей головой уже приезжали, ты это знаешь? Так что я твоя охрана. Как выйдешь на свободу – верну деньги. А так я сделаю твою жизнь здесь комфортной: водка, девочки, кокаин, картежные игры, организую для тебя кровавый спорт…

Левин молчит, размышляя. Он, как и все воры, не доверяет милиционерам, и это чувство недоверия пронизывает его каждое слово. Эшмат выкладывает последний козырь:

– Хазрату доложили, что тебя сделали смотрящим за Узбекистаном, и ему это не понравилось. Ты понимаешь, что твоя жизнь зависит от смены настроения у Ислама Каримова? Чем меньше плохих новостей от меня, тем больше шансов тебе досидеть и покинуть Узбекистан. Зря ты в свое время не уехал – предупреждали же тебя…

Левин чешет лоб, потом пьет алкоголь и соглашается:

– Хорошо, начальник. Но помни: у меня на руке написано СЛОН – смерть лягавым от ножа. Это я к тому, что не вздумай меня кинуть на бабки!

– О чем ты говоришь! – с деланным возмущением кричит Эшмат и, улыбаясь, вновь разливает алкоголь.

Левин встает, но вдруг останавливается и, указывая пальцем на орден на груди Эшмата, спрашивает:

– Скажи, начальник, за какие заслуги тебе эту бирюльку на пузо нацепили? Какое славное дело ты ведешь в этих стенах концлагеря? Тут люди мрут, как в период бубонной чумы.

Эшмат багровеет, но потом сдерживается от резких слов и отвечает:

– Я – оружие хазрата, наказываю непокорных преступников, я защищаю государство. Неважно, что люди здесь дохнут, все-таки у меня не пионерский лагерь, а тюрьма. Это ад для преступников, и здесь они очищают душу. Это и есть моя Честь и Слава! Ты понял, Борис?

Левин кивает и выходит. Его ведут в его персональную камеру. Надзиратели проявляют к нему знаки уважения, ведь это авторитетная личность, которая дружит даже с Борисом Березовским – заместителем Секретаря Совета национальной безопасности России, а также олигархом Алишером Усмановым и другими влиятельными фигурами.

Вечером в кабинет начальника какие-то мужчины вносят чемоданы – двенадцать штук. Эшмат подходит и открывает: там полно долларов. Он улыбается, закрывает крышку чемодана, гладит его и говорит:

– Ну, хорошо. Теперь есть кого подмазать наверху.

Затем он смотрит на портрет Каримова, висевший на стене, и набирает номер на кнопочном телефоне. После нескольких гудков он говорит:

– Господин министр… Все нормально. Деньги у меня.

Эта фраза, произнесённая с такой уверенностью, словно у Эшмата уже есть план, как использовать эти деньги для собственной выгоды, оставляет за собой шлейф напряжения и ожидания, как будто в воздухе витает предвкушение будущих манипуляций и интриг.

2.2.19. Насилие

Тюрьма при Эшмате Мусаеве стала настоящим символом страха и подавленности. Стены, окрашенные в мрачные цвета, отражали атмосферу угнетения, а холодные, сырые коридоры напоминали о том, что надежды на светлое будущее здесь почти не было. В воздухе витал запах пота и страха, а стуки и крики заключенных раздавались из-за толстых стен, создавая звуковой фон, полный отчаяния и боли.

Внутри камер царила невыносимая обстановка. Пространства были переполнены заключенными, и им приходилось спать впритык друг к другу на изношенных матрасах, которые не обеспечивали никакого комфорта. Бедные условия жизни, отсутствие гигиены и нехватка еды способствовали развитию болезней, которые распространялись среди заключенных как эпидемия.

Эшмат и его надзиратели управляли тюрьмой с железной рукой, проявляя жестокость и равнодушие к страданиям заключенных. Надзиратели с наслаждением поджигали запасы алкоголя в своих кабинетах, в то время как заключенные страдали от жестокого обращения и унижений. Каждый день приносил новые побои, а те, кто осмеливался протестовать или противостоять, сталкивались с ещё более ужасными последствиями.

В таких условиях безысходности многие заключенные утратили человеческий облик, становясь жертвами системы, которая превратила их в тени самих себя. Разговоры о свободе или возможности выйти на свободу казались не более чем сказками, которые лишь усугубляли их страдания.

Тюрьма превратилась в настоящий ад, где страх и подавленность становились постоянными спутниками каждого заключенного. Они были вынуждены выживать в условиях, где моральные нормы давно были забыты, а человечность подверглась жестокому испытанию.

В камере трое уголовников насилуют мужчину, стянув с него штаны. Он дико кричит, отбивается. Надзиратели играют в нарды, это слышат и смеются. Один говорит:

– Отпетушили религиозника! Все, теперь он станет чей-то женой.

Другой, бросая на игральные кости: «Тут у одного гарем есть. Религиозник пополнит его семейство, хахаха. Все по шариату!»

Первый, смеясь, добавляет:

– Люблю я свою работу. Люблю свою тюрьму. Здесь настоящий Рай для меня. Хотя этим тварям, – он кивает в сторону закрытых камер, – здесь сущий Ад!

Второй передвигает шашки: «Мне кажется, этот религиозник сегодня себе вскроет вены. Он не выдержит. Как и многие другие».

Первый плюет на пол: «Ну, сдохнет. Есть чем нам с тобой печалиться…»

Уголовников выпускают из камеры и ведут в другую, те обсуждают, как здорово поимели жертву. Надзиратели это слышат и гогочут вместе с насильниками. Религиозник без сознания лежит на полу, из ануса толчками выплёскивается кровь.

2.2.20. Великое будущее

Здание Олий Мажлиса, расположенное в центре Ташкента, выделяется среди других построек своей величественной архитектурой. Высокие колонны, поддерживающие массивный крыша, придают ему вид античного храма, символизирующего силу и власть. Фасад здания украшен огромными окнами с витиеватыми узорами, пропускающими свет и создающими игру теней на гладком мраморе. На стенах можно увидеть герб Узбекистана, а перед входом раскинулся ухоженный сквер с цветами и фонтанами, где люди время от времени собираются для обсуждения актуальных новостей.

В зале Олий Мажлиса царила атмосфера восторга и надежды. Чиновники и депутаты, собравшиеся на церемонию, охотно аплодировали Исламу Каримову, который только что был переизбран на пост президента. Улыбки на лицах присутствующих выражали полное согласие с тем, что именно он должен вести страну к новым вершинам. Представители иностранных посольств сидели в стороне, наблюдая за происходящим с выражением сдержанного интереса.

Каримов, облаченный в строгий костюм, уверенно подошел к трибуне, его лицо излучало самодовольство. В этот момент он достал партийный билет КПСС и, с яркой искоркой в глазах, публично сжег его, прокладывая путь для новой эпохи, свободной от социалистических оков. "Ничто не должно связывать узбеков с прошлым!" – произнес он громко, и зал взорвался овациями. Затем, с презрением бросив в мусорный бак свой орден Трудового Красного Знамени, он почувствовал, как его слова находят отклик в сердцах окружающих.

Однако радость вдруг прервал резкий голос депутата Шовруха Рузимуродова. Он вскочил с места, его лицо пылало от ярости, а слова вырывались, словно из глубоких недр души:

– Вы совершили ошибку! Этот человек – тиран! Вы потом будете горько сожалеть об этом!

Зал мгновенно замер, все побледнели, никто не знал, как отреагировать на эту дерзость.

Ислам Каримов, охваченный гневом, но стараясь сохранять спокойствие, тихо спросил Мистера Х:

– Кто это за человек?

Мистер Х в ответ шепнул: "Шоврух Рузимуродов, депутат".

Улыбаясь, Каримов добавил: "Я приглашаю депутата Рузимуродова ко мне в кабинет, и я расскажу ему о своих планах. Уверен, он поймет, что я не такой уж и страшный", – и зал наполнился смехом и аплодисментами.

Тем временем к Рузимуродову подскочили три охранника. Они быстро скрутили его и, не обращая внимания на его протесты, вывели из зала, оставляя за собой лишь ощущение шокированной тишины. Мероприятие продолжалось, как будто ничего не произошло. Все вновь улыбались и аплодировали, будто бы Рузимуродов никогда и не вставал.

– У нас новый путь – Великое будущее Узбекистана! – провозгласил Каримов, размахивая рукой с трибуны. Его супруга Татьяна Акбаровна, стоящая за его спиной, радостно хлопала в ладоши и добавила, что править нужно вечно, чтобы исполнить мечту народа.

– О да, я буду править вечно, потому что этого хочет народ! – подхватил Каримов. – Меня сегодня переизбрали, значит, так будет всегда! В меня верит народ и весь мир!

Депутаты вновь разразились аплодисментами. Играет гимн Узбекистана, и все поют. На лицах женщин-депутатов появляются слёзы радости, они видят в этом моменте надежду на светлое будущее.

Тем временем один из сотрудников, незаметный среди ярких лиц, тихо шепчет другому: "Так Каримов сам был много лет лидером компартии в Узбекистане. А теперь как быстро переобулся, демократом стал. Не верю я в такие метаморфозы". Другой, испугавшись, быстро оглядывается: "Тихо ты, у стен есть уши! Ты не знал, что его отца еще до войны посадили коммунисты, и он обещал отомстить за отца. Я слышал, как Каримов говорил одной журналистке из Запада, что он не читал Маркса и Ленина, потому что презирал коммунизм".

Мистер Х, находящийся рядом, услышал разговор и щелкнул пальцами. К нему подбежал охранник, и он молча указал на болтуна. Охранник кивнул, поняв, что должно быть сделано. Он подбегает к говорящему и, быстро схватив его, ломит руки, ведя к выходу из зала. Там сотрудники СНБ ведут болтуна в машину, где уже сидит избитый Рузимуродов.

Ислам Каримов, улыбаясь, произнес:

– Я отправил свою дочь Гульнару в Штаты. Она теперь представляет мою страну. Да, пока не послом, пока просто сотрудником торгового представительства Узбекистана. Но это наш шаг к укреплению дружбы с американцами".

Он смотрел на зал, полном восхищения и восторга.

– Всю жизнь я мечтал освободить Узбекистан из-под ига Москвы, и я добился этого! Ура Ташкенту! Слава Вашингтону!

Посол России, сидя в заднем ряду, наблюдал за этой речью с презрением, его губы скривились в недовольной усмешке, и, не выдержав, он встал и покинул зал. Тем временем послы США и Германии аплодировали, выражая свою поддержку. Телевидение фиксировало каждый момент, показывая на экране радость и уверенность в завтрашнем дне.

Позже, в Москве, к президенту России Борису Ельцину легла на стол записка о выступлении Каримова. Лицо президента не было видно, но его пальцы нервно барабанили по столу. Ельцин чувствовал неприязнь к действиям этого нового диктатора Центральной Азии, осознавая, что влияние России на независимые государства стало лишь воспоминанием о былом. Теперь они были разъединены, и уже не существовало того мощного Союза, который некогда объединял народы.

2.2.21. Майн Кампф

Здание ЦК Компартии Узбекистана, теперь ставшее резиденцией президента, величественно возвышается в центре Ташкента. Его архитектура, когда-то символизировавшая власть и идеологию, теперь источает атмосферу авторитаризма и строгости. Мраморные колонны, массивные двери и монументальные лестницы создают впечатление неприступной крепости. Внутренние интерьеры оформлены в роскошном стиле: тяжелые шторы, золотые элементы декора и шикарные ковры подчеркивают статус, который теперь занимает Ислам Каримов.

Когда Каримов входит в свой кабинет, он проникает в пространство, наполненное символикой власти. Большой стол из темного дерева, покрытый кожаной обивкой, стоит у окна, откуда открывается вид на город. Стены украшены портретами исторических личностей и географическими картами, обозначающими границы Узбекистана. Атмосфера в кабинете внушает уважение и страх.

С ним заходит председатель Избиркома, человек средних лет с аккуратной стрижкой и безупречно выглаженным костюмом. Его лицо выражает преданность и восхищение. Он держит в руках папку с документами и с интересом смотрит на Каримова. Сияние его глаз говорит о том, что он не просто чиновник, а верный слуга режима.

"Вы набрали больше всего голосов!" – говорит он, улыбаясь. "Никто из назначенных вами соперников не набрал больше 5%. И не могли набрать больше – мы тщательно за этим следили. Но вы все равно сильная личность! У вас харизма! Вы волевой человек! Богатый опыт! Отличные знания! Вы должны быть вечным президентом! Фюрером, так сказать!"

Садясь в свое роскошное кресло, Каримов выглядит уверенно. Он глубоко вздыхает и говорит:

– Знаешь, я в детстве нашел у соседа-фронтовика книгу «Майн Кампф» Адольфа Гитлера. Сосед привез из Германии, но прятал, так как за это его могли расстрелять. Но я книгу нашел и украл, спрятал. Позже, будучи студентом, я ее прочитал. Хотя с немецким у меня было плохо, однако со словарем я прочитал и многое понял. Я не учил теорию Маркса и Ленина – этот бред я терпеть не мог. Но вот «Майн Кампф» – это было гениальное творение. Я понял, что должен идти к власти и сделать страну свободной от коммунизма. Но при этом став коммунистом! Книга Гитлера для меня стала настольной, путеводной. И теперь я у власти.

Председатель Избиркома удивленно вскидывает брови, восхищенно подбирая слова:

– Вы потому что гениальный человек, о мой хазрат!

Каримов наливает водку в тяжелый стакан с узором и, с наслаждением, пьет, чувствуя, как алкоголь согревает его тело. Он любит вспоминать прошлое, его память возвращается к обидам и неудачам, которые теперь горят в его душе, как костры. Он знает, что не будет прощать никому не только плохое слово в его адрес, но даже недоброжелательный взгляд. Каждый упрек, каждая критика – как нож в сердце. Его мстительность растет с каждым днем.

Председатель Избиркома, поглощенный любопытством, не решается спросить, но в конце концов осмеливается: "А что стало с соседом? Ну, этим фронтовиком?"

Каримов, зевнув, отвечает с ухмылкой:

– Я вернул книгу, тихо и незаметно. А потом написал донос в КГБ, что он хранит фашистскую литературу. К нему пришли с обыском, нашли книгу и посадили. Говорят, он умер в тюрьме, ха-ха-ха.

Председатель, подняв палец к верху, с одобрением произносит: "Вы поступили мудро, хазрат!"

Ислам Абдуганиевич смотрит на свой мандат, который красуется на столе. Он видит там свое имя, обрамленное гербом Узбекистана, и это вызывает в нем чувство гордости. Мандат символизирует не просто его должность, но и власть, которую он будет использовать, чтобы держать страну в своих руках. Каждая буква, каждая печать говорит о том, что он стал верховным правителем, и теперь его слова – это закон.

2.2.22. Вакханалия

На площади, перед бывшим зданием ЦК Компартии, развернулось зрелище, поражающее своей жестокостью. Группа людей выносит книги Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина, тома КПСС и произведения классиков русской литературы, таких как Пушкин, Толстой и Некрасов. Эти книги, когда-то считавшиеся священными, теперь безжалостно бросают в кучу. Плакаты с лозунгами социализма и картины, отражающие героическую эпоху советского времени, также присоединяются к этому беспощадному действу.

Костер разгорается с треском, пламя ярко освещает лица людей. Одни смеются, танцуют вокруг огня, полные энтузиазма и восторга, наслаждаясь моментом, когда старый порядок уходит в небытие. Их радость наполняет воздух, и они кажутся полными надежд на новое будущее, освобожденное от идеологических оков. Но в то же время рядом стоят другие, чьи лица исказились от горя. Они мрачно наблюдают за тем, как в огне сгорает история, утирая слезы, которых никто не видит. Это люди, которые ценят прошлое, понимая, что в нем есть опыт, который нельзя просто выбросить в огонь.

С того дня, когда началось сжигание книг, в стране начинается культ личности Ислама Каримова. На улицах появляются плакаты с его изречениями, его портреты висят в каждом учреждении, и он изображен среди народа – такой же близкий и доступный, как когда-то был Сталин. Параллели с Китаем при Мао Цзэдуне и Северной Корее при Ким Чен Ире становятся явными. Весь народ должен видеть, как он заботится о них, как он – их отец и лидер, единственный гарант их безопасности и благосостояния.

Каждый его шаг, каждая речь сопровождается восторженными овациями. Словно оживает тот же дух поклонения, который когда-то царил в советские времена, когда любой недостаток в адрес руководства мог стоить человеку свободы. Люди начинают прятаться за улыбками, а те, кто смеет сомневаться, сталкиваются с гневом властей.

Страна прощается с прошлым, но это прощание – не простое освобождение от идеологии. Вместо этого страна выбирает сохранять опыт, который, несмотря на свое неприглядное происхождение, все еще важен. Ислам Каримов – это продукт советской эпохи, и даже с новым курсом он не может построить демократическое государство. В его практике чувствуется та же авторитарная рука, которая ведет к подавлению и контролю.

Становится ясно, что реальная власть остается в тех же руках, лишь сменяется риторика. Идеалы свободы и демократии, которые поднимались на волне перемен, кажутся далекими и недостижимыми. Вместо этого система продолжает действовать, основываясь на старых принципах, только с новой оберткой, сохраняя все те же механизмы контроля и подавления, что и прежде. Каждый шаг вперед отзывается эхом старых ошибок, и народ снова оказывается в ловушке, которую сам же себе построил.

2.2.23. Голос Всевышнего

В просторном, но непримечательном кабинете президента Ислама Каримова, оформленном в духе советской эстетики, царила атмосфера делового разговора. На массивном деревянном столе лежали папки с документами, а в углу горел свет, отбрасывающий теплый свет на стены, увешанные портретами великих лидеров, включая Каримова. В воздухе витал легкий запах алкоголя, смешанный с табачным дымом – привычная атмосфера для бывшего партийного функционера.