На третий день, когда лес стал реже, уступая место каменистым пустошам предгорья, монотонный ритм похода был нарушен.
Сзади послышался стук копыт. Одиночный, быстрый, отчаянный.
Торстен поднял руку, останавливая колонну. Викинги схватились за рукояти мечей. В этих краях никто не ездит галопом в одиночку, если за ним не гонится сама смерть.
Всадник вылетел из-за поворота дороги. Его лошадь была покрыта пеной, бока тяжело вздымались.
Это был не враг.
На плечах всадника развевался темно-синий плащ, скрепленный массивной серебряной фибулой в виде ворона с раскинутыми крыльями.
Элиф, выглядывавшая из-за плеча солдата, прищурилась. Она видела этот герб в кабинете отца, на старых картах союзов. Соседний Ярл. Тесть Торстена. Властный и жестокий правитель земель к северу от владений отца.
Гонец осадил коня в метре от Торстена.
– Весть для старшего сына! – выкрикнул он, задыхаясь. Голос его хрипел от дорожной пыли. – Лично в руки.
Он не спешился. Он достал из-под плаща кожаный тубус, запечатанный красным сургучом. На сургуче был оттиск ворона.
Торстен подъехал ближе. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку и высокомерие, вдруг напряглось. Челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном под обветренной кожей.
Он знал, что это за печать. И он знал, что письма от тестя, доставленные гонцами, загнавшими лошадь, никогда не несут добрых вестей о погоде.
Торстен протянул руку. Его ладонь была огромной, мозолистой, привыкшей сжимать горло врага или рукоять двуручного меча. Это была рука убийцы.
Всадник вложил тубус в эту ладонь.
И тут Элиф увидела это.
Рука Торстена дрогнула.
Едва заметно. Легкая, предательская вибрация кончиков пальцев. Это была дрожь человека, который берет в руки не пергамент, а ядовитую змею. Или свой смертный приговор.
– Свободен, – буркнул он гонцу, даже не предложив воды или отдыха.
Гонец кивнул, развернул коня и тут же поскакал прочь, словно боялся, что его сделают гонцом плохих вестей и казнят на месте.
Торстен остался один посреди дороги, сжимая тубус. Его братья – Бьорн и Эрик – смотрели на него. В глазах Эрика читалось злорадство, в глазах Бьорна – тупое любопытство.
Старший брат не стал открывать письмо при всех.
Он резко дернул поводья, отводя своего вороного жеребца в сторону, к группе чахлых сосен.
Торстен спрыгнул с седла – впервые за день. Он отвернулся от отряда, закрывая тубус широкой спиной.
С хрустом, который показался оглушительным в тишине пустоши, он сломал печать.
Элиф, сидевшая на телеге в десяти шагах, не могла прочитать строки. Но она могла читать спину Торстена.
Она видела, как его плечи сначала поднялись, вжимаясь в шею от напряжения, а затем медленно, тяжело опустились, словно на них положили мельничный жернов. Он стоял неподвижно, глядя в кусок кожи, дольше, чем нужно, чтобы прочесть короткое послание.
Он перечитывал. И с каждым разом страх впитывался в него всё глубже.
Великий Торстен, Железный Ярл, боялся. Боялся до дрожи в руках. И этот страх исходил не от отца и не от магии. Он исходил из его собственного дома. Из его прошлого.
«Капкан захлопнулся, – поняла Элиф, глядя, как Торстен медленно сворачивает письмо и прячет его не в сумку, а за пазуху, ближе к сердцу, чтобы никто не нашел. – Ты в ловушке, великан. И кто-то только что затянул петлю».
За соснами было тихо. Ветер с пустошей шевелил редкую, сухую траву.
Торстен развернул пергамент. Кожа была грубой, плохо выделанной, пахла дымом очага чужого замка.
Его глаза, привыкшие читать следы зверей и врагов на снегу, теперь бегали по строчкам, не в силах сфокусироваться. Черные, рубленые руны плясали перед ним. Они извивались, сплетались в клубки, превращаясь в маленьких ядовитых змей.
Первая строчка. Вторая. Смысл доходил до него с задержкой, словно удар дубиной через толстый шлем.
«Торстен, зять мой», – начиналось письмо. Почерк был резким, нажим сильным – перо рвало пергамент.
«Моя молодая жена в последнее время жалуется на утреннюю дурноту. Лекари говорят – радость в доме. Луны сменяются, и пояс на её талии становится тесен».
Торстен почувствовал, как к горлу подкатил ком. Воздух в легких застыл. Он знал. Конечно, он знал. Те ночи, когда он гостил у "союзника", помогая управлять гарнизоном, пока старик был в походе… Ночи, полные шепота и амбиций. Они хотели зачать сына, чтобы Торстен, как опекун или отец, получил права на земли тестя.
Это был идеальный план.
Торстен опустил взгляд ниже.
«Я стар, Торстен. Мое семя холодно. Но чудеса случаются, верно?»
Ирония в этих словах резала, как бритва.
«Я буду молиться всем богам, Торстен. Молиться о том, чтобы младенец родился с черными, как вороново крыло, волосами. Как у меня. Как у всего моего рода».
О проекте
О подписке
Другие проекты