Лагерь наконец погрузился в сон. Храп Бьорна, похожий на рычание медведя в берлоге, заглушал треск догорающих поленьев. Часовые у телег клевали носами.
Элиф не могла больше лежать. Ноги затекли до полной потери чувствительности, колени ныли от сырости. Веревка, привязанная к вбитому в землю колу, была достаточно длинной – шага три-четыре, – чтобы пленница могла встать и немного размяться.
Она поднялась, морщась от боли в спине, и сделала шаг в сторону границы света и тьмы.
Там, прислонившись спиной к стволу сосны, стояла Ингрид.
Она была единственным часовым, который не спал и даже не пытался присесть. Её поза была расслабленной, но готовой к броску. Руки скрещены на груди, меч висит на бедре под удобным углом.
Ингрид смотрела не на спящих братьев и не на лес. Она смотрела на Север. Туда, где сквозь черные ветви проглядывала Полярная звезда.
Элиф замерла, стараясь не хрустнуть веткой.
В руках воительницы что-то было. Не оружие. Не фляга.
Это был маленький предмет, белеющий в темноте. Кусочек резной кости на кожаном шнурке. Ингрид держала его в ладонях бережно, почти с благоговением, поглаживая большим пальцем неровные края резьбы.
В этом жесте не было ничего от той "железной девы", которая грозилась отрезать брату яйца. Плечи Ингрид опустились. Лицо, лишенное шлема, разгладилось. В тусклом свете звезд Элиф увидела на её губах тень улыбки – грустной, тоскующей, очень человеческой.
Ингрид поднесла амулет к губам.
Она поцеловала его. Не ритуально, не наспех. Это был поцелуй, полный такой отчаянной нежности и тоски, что Элиф стало не по себе. Казалось, она подглядывает в замочную скважину за чем-то слишком интимным.
Это была молитва. Но не богам войны. Это была молитва кому-то далекому, живому и любимому.
– Jeg kommer tilbake, – едва слышно прошептала Ингрид. – «Я вернусь».
Под сапогом Элиф всё-таки хрустнула шишка.
Реакция Ингрид была мгновенной. Нежность исчезла, как будто её стерли тряпкой. Амулет исчез в кулаке, рука метнулась к поясу, пряча его в кошель.
Воительница резко обернулась. Её глаза сузились, рука легла на рукоять меча.
Увидев, что это всего лишь пленница, Ингрид не расслабилась, но убрала руку с оружия.
– Чего уставилась?
Голос был резким, хрипловатым от ночной сырости, но в нем не было той липкой, садистской злобы, которой исходил Бьорн. Не было и презрительного высокомерия Торстена.
Это был голос человека, которого оторвали от важной мысли. Голос усталой женщины, которая выполняет тяжелую, грязную работу, которую она ненавидит, но обязана делать.
– Иди спать, – бросила Ингрид, отворачиваясь обратно к лесу. – Не маячь. Тебе понадобятся силы, если хочешь дойти до конца.
В этой фразе проскользнул странный оттенок. Не угроза, а… совет? Предупреждение?
Элиф отступила назад, в свою "зону" из лапника.
Она легла, укрываясь вонючей шкурой, но сон прошел.
У нее кто-то есть, – подумала Элиф. – Кто-то, кого она любит больше, чем войну. Больше, чем отца. Она здесь не потому, что хочет убивать. Она здесь, чтобы заработать право вернуться к тому, кто подарил ей этот амулет.
Ингрид не была чудовищем. Она была наемницей собственной семьи. Солдатом, мечтающим о дембеле.
А у солдат, которые хотят домой, всегда есть слабое место: они не хотят умирать за чужие амбиции.
Элиф закрыла глаза, запоминая форму амулета – белый, изогнутый, похожий на клык. Возможно, эта маленькая костяшка станет ключом к единственному союзнику в стане врага.
Скука – худший враг солдата, а ожидание команды выступать затягивалось. Торстен снова что-то обсуждал с разведчиками, и рядовые, воспользовавшись заминкой, сбились в кучу у телеги, чтобы потравить байки.
Элиф сидела на своем обычном месте – в грязи у колеса, обхватив колени руками. Она выглядела отсутствующей, глядя в пустоту остекленевшим взглядом сломленной куклы.
Но внутри она была натянутой струной. Её уши работали.
Рыжий Олаф, чей живот, наконец, успокоился, решил развлечь товарищей.
– Слушайте, парни, – заговорил он на северном наречии, ухмыляясь щербатым ртом. – Знаете, чем моя тёща отличается от старого козла, которого я продал на ярмарке в прошлом году?
Солдаты лениво повернули головы.
– У козла борода была короче? – предположил один.
– Нет! – Олаф поднял палец. – Козёл, когда я его в зад пинал, хотя бы бежал вперед. А эта старая карга, когда напьется, только орет: "Ещё, зятек, ещё!"
Шутка была грязной, примитивной и пошлой. Это был грубый, солдатский юмор, замешанный на скотоводстве и насилии.
Солдаты загоготали. Громко, раскатисто, хлопая себя по ляжкам.
Элиф, к своему ужасу, поняла смысл мгновенно. Её мозг, натренированный на переводы, выдал картинку раньше, чем включился фильтр самосохранения.
Это был рефлекс. Непроизвольная реакция организма на абсурдность ситуации или просто нервная разрядка.
Уголок её рта дернулся вверх.
Всего на долю секунды. Это была даже не улыбка, а микроспазм мышц, тень усмешки, промелькнувшая на её бесстрастном лице.
Но в ту же секунду она почувствовала на себе взгляд. Тяжелый. Внимательный. Липкий.
Эрик.
Второй брат не смеялся вместе с солдатами. Он стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и сканировал лагерь. В этот момент он смотрел прямо на неё.
Он увидел.
Его водянистые, умные глаза сузились. Голова слегка наклонилась к плечу, как у хищной птицы, заметившей движение в траве. В его взгляде вспыхнуло подозрение: «Кукла поняла шутку? Кукла знает наш язык?».
Кровь отлила от лица Элиф. Если он поймет, что она не немая и всё понимает – ей конец. Её убьют как шпионку или вырежут язык по-настоящему, чтобы не болтала.
Нужно было действовать. Немедленно.
Элиф не стала стирать улыбку или пугаться. Она использовала то самое движение губ, превращая его в гримасу раздражения.
Она резко сморщила нос, скривила рот, словно почувствовала резкую боль, и яростно впилась ногтями в икру своей ноги через ткань штанов.
Она начала чесаться.
Быстро, грубо, с животным остервенением. Словно блоха или вша, живущая в грязной шкуре, укусила её в самое нежное место. Она дергала ногой, скребла ногтями ткань, всем видом показывая, что её беспокоит только зуд, а не смысл слов.
Выражение "понимания" на её лице сменилось тупой, приземленной досадой человека, которого заели паразиты.
Эрик продолжал смотреть. Он не двигался. Он взвешивал увиденное.
Секунда. Две. Три.
Время растянулось.
Наконец, презрение победило подозрительность.
Эрик скривил губы в брезгливой усмешке.
– Loppebefengt tøs, – пробормотал он тихо, но так, чтобы она не услышала (как он думал). – «Блохастая девка».
Он потерял интерес. В его картине мира аристократка с юга была просто грязным животным, страдающим от паразитов. Ему и в голову не пришло, что у неё хватило ума притворяться.
Эрик отвернулся, возвращаясь к изучению карты.
Элиф перестала чесаться, медленно опуская руку. Под плотной тканью штанов, на икре, горели красные полосы от ногтей – она расчесала кожу до крови, чтобы это выглядело натурально.
Её сердце билось где-то в горле.
Это было слишком близко. Нельзя расслабляться. Нельзя смеяться. Нельзя быть человеком.
«Я – камень, – повторила она про себя, снова уставившись пустым взглядом в грязь. – Камни не смеются над шутками про козлов».
О проекте
О подписке
Другие проекты