Пока лагерь приходил в движение, готовясь к новому переходу, Элиф продолжала свою невидимую работу. Теперь её целью стал вожак.
Торстен.
Он стоял у своего вороного жеребца, возвышаясь над суетящимися солдатами, словно одинокая скала посреди бурного потока. Он не кричал, не подгонял никого пинками, как Бьорн. Его присутствие само по себе было приказом. Казалось, он высечен из гранита – непробиваемый, не знающий усталости, лишенный эмоций.
Но Элиф знала: даже в граните бывают трещины. Нужно только знать, куда смотреть.
Она наблюдала за тем, как он проверяет седло. Торстен ухватился за подпругу – широкий кожаный ремень – и с силой потянул её на себя, затягивая узел. Это требовало рывка, короткого, мощного усилия мышц спины и плечевого пояса.
В момент рывка "скала" дала сбой.
Лицо Торстена на долю секунды исказила гримаса. Его левый глаз дернулся, губы сжались в нитку, обнажая зубы в беззвучном оскале. Левая рука, которой он держался за луку седла, дрогнула, а пальцы судорожно впились в кожу.
Он замер, пережидая вспышку боли.
Элиф моргнула. Это длилось мгновение. Через секунду Торстен выдохнул, расправил плечи, и маска непроницаемости вернулась на место. Он снова стал железным ярлом.
«Плечо, – отметила Элиф. – Старая рана? Разрыв связок? Или болезнь суставов, которую он скрывает, чтобы не показаться слабым перед стаей?»
Что бы это ни было, это была его уязвимость. Его левая сторона была слабее. В бою он будет беречь её.
Торстен закончил с седлом и полез в поясную сумку. Он достал кусок пергамента – карту. Она была грубой, рисованной от руки, возможно, купленной у предателей или украденной.
Он развернул её на седле, водя грубым пальцем по линиям рек и гор.
Затем он поднял голову к небу.
Небо было светлым, утренним, но на западе, растворяясь в синеве, все еще висел бледный диск луны. Она была неполной, но уже наливалась тяжестью, готовясь стать круглой.
Торстен смотрел на неё с тревогой. С той самой спешкой, которую невозможно скрыть за медлительностью движений.
– Månen vokser, – буркнул он себе под нос, сворачивая карту резким, нервным движением. – «Луна растет».
Он сплюнул.
– Vi har dårlig tid. – «У нас мало времени».
Он обернулся к лагерю и гаркнул так, что с елей посыпалась хвоя:
– В седла! Шевелитесь, вы, куски навоза! Мы должны пройти перевал до ночи!
В его голосе зазвучали нотки паники, тщательно скрываемой за грубостью.
Элиф, которую снова подняли и грубо кинули (на этот раз на телегу, так как её состояние ухудшалось, а Торстен не хотел возиться с "мешком"), спрятала улыбку в грязном воротнике шкуры.
Она сложила два и два.
Плечо, которое болит и замедляет его.
Карта, которую он сверяет каждые пару часов.
И Луна.
Они не просто едут домой. Они едут на гонку со временем.
Есть дата. Есть срок. Ритуал, ради которого её везут, привязан к фазе луны. Если они опоздают – всё будет зря. Их сила, их магия, их сделка с отцом – всё зависит от небесного светила.
«Время против вас, – подумала она, глядя, как Торстен с кряхтением взбирается в седло, стараясь не нагружать левую руку. – А значит, вы будете спешить. Вы будете делать ошибки. Вы устанете. И тогда я ударю».
Вечерний привал был разбит раньше обычного. Причиной стала находка, которая обрадовала солдат больше, чем горшок с золотом.
Разведчики, проверявшие заброшенный хутор у дороги, приволокли тяжелый дубовый бочонок. На нем стояло клеймо одной из южных виноделен. Кто-то спрятал его в подполе, надеясь сохранить до праздника, но война добралась до запасов раньше.
Пробку выбили ударом рукояти ножа.
Густое красное вино полилось в рога, кубки и просто в подставленные грязные ладони.
Бьорн пил так, словно хотел утопить в вине саму память о сегодняшнем переходе. Он не смаковал букет. Он вливал в себя терпкую жидкость огромными глотками, и темно-красные струи текли по его рыжей бороде, капая на мех плаща, делая его похожим на вампира, только что оторвавшегося от горла жертвы.
С каждым глотком его взгляд становился всё мутнее и безумнее.
Он шатался по лагерю, натыкаясь на людей, но никто не смел сделать ему замечание. Торстен и Эрик заняли дальнюю палатку, обсуждая карты, и предоставили "Дикарю" развлекать себя самому.
А развлечение у Бьорна было одно.
Элиф сидела у малого костра, завернувшись в свою вонючую шкуру. Она старалась слиться с землей, стать невидимой тенью. Но от Бьорна нельзя было спрятаться. Он чувствовал её присутствие, как акула чувствует кровь в воде.
Он начал кружить вокруг неё.
Описывал широкие, неровные круги, шатаясь и иногда опираясь рукой о землю, чтобы не упасть.
Он пел.
Это были не героические баллады о битвах. Это были грязные портовые частушки на языке севера. О девках, которых "ломают, как тростник", о вдовах, плачущих на пепелищах, о том, что "меч входит в плоть так же сладко, как член". Рифмы были примитивными, но ритм – давящим, агрессивным. Солдаты у костра подхватывали припев, отбивая такт ладонями по коленям.
Элиф втянула голову в плечи, зажимая уши воображаемыми затычками. Знание языка, которое спасало её раньше, теперь стало проклятием. Каждое слово песни пачкало её, липло к коже грязью.
Внезапно пение оборвалось.
Бьорн остановился прямо напротив неё, по другую сторону костра. Пламя искажало его лицо, делая глаза черными провалами.
– Эй, – рыгнул он. – Ты. Кобылка.
Он смотрел на неё с пьяной, тупой злобой. Ему было скучно. Ему нужно было движение. Ему нужно было шоу.
– Почему ты такая смурная? – проревел он. – Твой жених везет тебя во дворец! Радоваться надо! Веселить нас надо!
Он пошатнулся, и его сапог зацепил горящее бревно в костре.
Бьорн ухмыльнулся. Идея, вспыхнувшая в его одурманенном мозгу, показалась ему гениальной.
Он размахнулся ногой и с силой пнул край костра.
– Танцуй, принцесса!
Сноп искр, горячей золы и мелких углей взмыл в воздух и полетел прямо в Элиф.
– Dans! – заорал Бьорн, хохоча.
Элиф инстинктивно дернулась назад, поджимая ноги под себя, закрываясь шкурой.
Огненный дождь осыпал её. Большинство углей отскочили от грубой, просаленной овечьей шерсти, не причинив вреда.
Но одна искра, яркая и злая, попала туда, где шкура не прикрывала тело – на подол её изорванного белого платья, выглядывавший снизу.
Тонкий шелк, уже подсохший у огня, вспыхнул мгновенно. Крошечное пятнышко тления превратилось в черную дыру с огненным ободком.
Элиф почувствовала запах паленой ткани.
Она сбила искру ладонью, обжигая пальцы, вдавила ткань в сырую землю, гася тление.
Сердце колотилось как безумное. Она подняла глаза на Бьорна.
Он стоял, уперев руки в боки, и его трясло от хохота. Остальные викинги тоже ржали, тыча в неё пальцами.
– Видели, как прыгнула? Как кузнечик! – гоготал Бьорн. – А говорили, она смирная!
Никто не вступился. Торстен не вышел из палатки. Ингрид была на посту в лесу.
Элиф сидела, сжимая в кулаке прожженный, еще теплый край платья. В этом смехе, в этих летящих углях было что-то глубоко унизительное, низводящее её до уровня дрессированного зверя в цирке.
Но она не заплакала.
Она просто передвинулась дальше в тень, подальше от костра, в холод. Пусть будет холодно. Холод лучше, чем быть их игрушкой.
«Я станцую, – пообещала она, глядя в спину уходящему за новой порцией вина Бьорну. – Обязательно станцую. Но музыка будет играть на твоих похоронах».
О проекте
О подписке
Другие проекты