Глава 17: Красный прибой

Для кочевников, которые уже растеклись по деревне, предвкушая лёгкую добычу, грабёж и насилие, появление киевской дружины было ударом грома с ясного неба. Удар в спину. Удар, которого они не ждали. Их животная, пьянящая радость победителей в одно мгновение сменилась ледяным ужасом загнанного в угол зверя.

Батур, стоявший у пролома и наблюдавший за резнёй, был первым, кто осознал весь масштаб катастрофы. Это не были ополченцы. Это были профессиональные убийцы на тяжёлых конях, закованные в железо. Это была дружина князя. Он понял, что его маленький грабительский отряд попал в ловушку. Между молотом, который спускался с холма, и наковальней из оставшихся, но теперь обезумевших от ярости защитников деревни.

– НАЗАД! К КОНЯМ! – взревел он, пытаясь перекричать нарастающий гул.

Но было поздно.

Киевская дружина не стала перестраиваться или выжидать. Они ударили с ходу, единым монолитом. Конная лава, красная от цвета щитов, врезалась в ряды растерянных, спешенных кочевников.

Это была не битва. Это было истребление. Профессионалы против мародёров. Тяжёлый конь сшибал человека, как щепку, ломая ему кости. Широкий дружинный меч опускался на незащищённую шею или спину, почти разрубая тело пополам. Боевой топор-чекан с отвратительным хрустом проламывал черепа.

Крики ужаса и предсмертной боли, короткие, прерывающиеся, смешались с яростными, дружными боевыми кличами дружинников: «За Русь!», «На них!». Кочевники, ещё минуту назад бывшие охотниками, теперь стали дичью. Они бежали, бросая оружие, пытаясь добраться до своих коней, но тяжёлые всадники настигали их и рубили, не зная жалости.

Увидев это, Ростислав почувствовал, как в нём что-то взорвалось. Боль, усталость, страх – всё исчезло, смытое волной чистой, первобытной, пьянящей ярости. Это была не просто надежда. Это был шанс на возмездие.

– ЗА МНОЙ! БЕЙ ИХ! – крикнул он, и его голос сорвался на звериный рёв.

И его израненный, почти уничтоженный, но теперь опьянённый надеждой отряд вырвался из кровавого пролома, в который они так долго не пускали врага. Они бросились не в атаку, а в погоню. Это была чистая, незамутнённая, сладкая, как мёд, месть.

Охотники Ярило и Всеволод, сменив бесполезные теперь луки на топоры, действовали со своей лесной, безжалостной эффективностью. Они не гонялись за всадниками. Они подбегали сбоку и рубили подколенные сухожилия вражеским лошадям. Животные с визгом валились на землю, погребая под собой седоков, и братья-охотники добивали беспомощных врагов короткими ударами в горло.

Даже оставшиеся в живых парни, ещё недавно бывшие просто крестьянами, теперь убивали с холодной яростью. Они настигали раненых, спотыкающихся степняков и молча, деловито, приканчивали их, вкладывая в удар всю боль за мёртвого Велемира, за поруганного Степана, за свой страх.

Глава 18: Вкус крови

Ростислав не чувствовал боли в раненом плече. Он видел лишь спины убегающих врагов. Он догнал кочевника, который почти вскочил в седло, схватил его за одежду и с силой сдёрнул на землю. Кочевник попытался развернуться, выхватить нож, но Ростислав уже был над ним. Он навалился на него всем телом, прижав к земле.

А потом он начал бить.

Он бил его топором. Не лезвием, а обухом. Снова, и снова, и снова. В лицо. Он не рубил, он дробил. С каждым ударом он выкрикивал всё, что накопилось в нём за эту ночь и это утро.

(За Велемира!) БУМ! (За страх сестёр!) БУМ! (За свой позор!) БУМ! (За всё!) БУМ!

Он бил, пока лицо врага не превратилось в кровавое, неузнаваемое месиво из костей, зубов и мозгов. Он остановился, только когда его рука онемела от напряжения. Тяжело дыша, он поднялся. Вкус крови и соли стоял у него во рту. И этот вкус был ужасен и прекрасен одновременно.

Земля вокруг деревни, и внутри неё, превратилась в кровавую кашу, смешанную с грязью, пеплом и внутренностями. Оставшиеся в живых кочевники, видя, что их вожака Батура срубил одним ударом предводитель киевлян, окончательно потеряли волю к сопротивлению. Их отряд распался. Они рассыпались по лесу, как тараканы, спасая свои шкуры. Дружинники, не давая им опомниться, погнались за ними, чтобы вырезать всех до последнего.

И вот, в мёртвой, оглушающей тишине, наступившей после боя, посреди трупов своих и чужих, стояли выжившие защитники Вешней Поляны. Грязные, окровавленные, шатающиеся от усталости и потери крови. Вокруг них догорали дома. У их ног лежали мёртвые враги и мёртвые друзья.

Они стояли и медленно осознавали две простые вещи.

Они победили.

И они никогда, никогда уже не будут прежними. Мальчики, пошедшие в бой, умерли сегодня утром. С поля битвы уходили мужчины, познавшие вкус чужой и своей крови.

Глава 19: Тишина

Рёв битвы стих не сразу. Он уходил волнами, как отлив, оставляя на берегу сознания тину из ужаса и усталости. Последние крики замерли вдали, в лесу, куда киевская дружина ушла вершить свою кровавую справедливость. И тогда на деревню опустилась тишина. Оглушающая, вязкая, почти физически ощутимая. Её можно было потрогать, и она была бы липкой от крови и пепла.

Её нарушали лишь три звука. Сухой, нервный треск догорающих стропил. Утробное, ненасытное жужжание тысяч мух, которые уже тучами слетались на свежий пир. И тихие, похожие на скрип несмазанной телеги, мучительные стоны раненых. Своих и чужих.

Ростислав стоял посреди этого, едва держась на ногах. Он опёрся на свой окровавленный топор, используя его как костыль, и его била дрожь. Не от холода, а от того, как резко его покинуло боевое безумие. Адреналин, державший его на ногах, бурливший в крови и дававший нечеловеческую силу, ушёл, оставив после себя лишь звенящую пустоту, подступающую к горлу тошноту и острую, пульсирующую боль в раненом плече. Каждый удар сердца отдавался в ране вспышкой огня.

Он медленно, как старик, обвёл взглядом поле боя. Его дом. Его деревню. Трупы. Он никогда не видел столько мёртвых. Свои – те, с кем он вчера пил квас, – и чужие, с искажёнными в предсмертной ярости или ужасе лицами, лежали вперемешку в неестественных, сломанных кукольных позах. Руки, раскинутые к небу. Глаза, удивлённо смотрящие в никуда. Вывалившиеся внутренности, блестящие на солнце, как змеи. Кровь пропитала землю, превратив её в тёмную, чавкающую грязь. Воздух был тяжёлым от густого, сладковатого, тошнотворного запаха смерти.

Он победил.

Но победа пахла падалью и выглядела как скотобойня.

К нему, шатаясь, пробираясь между телами, подошли Лада и Милада. Они шли, как две тени, как лунатички, их движения были заторможенными, механическими. Их лица, нежные и юные, были перепачканы сажей и забрызганы чужой, быстро темнеющей на солнце кровью. В глазах застыл пережитый ужас, они были огромными, пустыми и абсолютно сухими. Слёзы, казалось, выгорели внутри вместе со всем остальным. Они прошли через огонь и через смерть, и это оставило на их душах такие же ожоги, как и на руках.

Они не сказали ни слова. Просто подошли и встали по обе стороны от него, прижавшись к его бокам. Ростислав обнял их – или скорее, просто уронил на их плечи свои тяжёлые, свинцовые руки. Они были единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Он чувствовал их тепло, чувствовал, как мелко дрожат их тела, и эта дрожь передавалась ему. Их близость, их живая, горячая плоть, их запах пота, дыма и страха – это было единственное, что сейчас казалось реальным.

Они держались за него, за своего мужчину, за своего вождя, который провёл их через ад и вывел живыми. А он держался за них, за своих женщин, которые не сбежали, которые дрались рядом и ради которых он выжил. Три выживших, израненных, опустошённых островка в безбрежном море смерти.

Ростислав закрыл глаза. В его сознании, на фоне трупов и пожарищ, вспыхнула другая картина: ночная гончарня, их сплетённые тела, жаркое дыхание, обещание… Они были его ещё до битвы. Теперь, после неё, они были им спаяны воедино. Эта связь, закалённая в крови, была прочнее любой клятвы, любого брачного обряда. Это было нечто первобытное. Самка и самец, пережившие нападение и теперь зализывающие раны в своём разорённом логове.

Он почувствовал, как рука Лады скользнула по его груди и осторожно коснулась раны на плече. От её прикосновения боль не утихла, но изменилась, стала чем-то осмысленным. Милада просто положила голову ему на здоровое плечо, утыкаясь в его шею. Её волосы щекотали кожу. Он был их. Они были его. Просто, страшно и навсегда. И прямо сейчас, посреди этого кошмара, это было единственное, что имело значение.

Глава 20: Возвращение и седина

Из зелёного, равнодушного полумрака леса, как призраки, начали просачиваться люди. Робко, неуверенно, по одному. Жители Вешней Поляны возвращались. Сперва они остановились на краю поля, на безопасном расстоянии, в ужасе и немом оцепенении глядя на то, что осталось от их дома. Их взгляды метались от дымящихся остовов изб к страшному месиву из тел, устилавшему землю перед проломленными воротами. В воздухе всё ещё стоял густой, тошнотворный запах гари и крови. Многие женщины не выдержали, закрыли лица руками и зашлись в беззвучном плаче. Мужчины стояли с окаменевшими лицами, сжимая кулаки. Это был их дом. Точнее, то, что от него осталось.

А потом, среди этого разорения, их взгляды нашли группу выживших. Ростислава, который всё ещё стоял, опираясь на топор, и по обе стороны от него – Ладу и Миладу. И ещё горстку парней, измазанных в крови и грязи, с пустыми глазами.

Сначала было молчание. Люди не могли сопоставить картину тотального разрушения и этих нескольких выживших. А потом, словно прорвало плотину, до них начало доходить. Они видели не только сгоревшие дома, но и десятки трупов кочевников. Они видели проломленные, но устоявшие ворота. И они понимали, какой ад здесь творился, какую цену заплатил этот крошечный отряд за их жизни, которые они спасали в лесной тиши.

Их реакция была дикой, первобытной смесью страха, облегчения и благоговения. Они смотрели на своего юного старостича, покрытого кровью с головы до ног, высокого и страшного в своём изнеможении, и видели в нём не просто парня-гончара, а своего спасителя. Своего героя. Бога войны, сошедшего на их грешную землю.

Старый плотник, тот самый, что кричал Ростиславу "ты молод и горяч!", первым рухнул на колени. За ним последовали другие. А потом мужики, которые ещё вчера называли его безумцем, с рёвом бросились к нему. Они оттеснили Ладу и Миладу и, несмотря на его слабые протесты и боль в раненом плече, подхватили его на руки. Их руки были сильными, грубыми, и они подкидывали его в воздух, снова и снова, выкрикивая его имя в небо: «Ростислав! Слава! Слава!». Это была истерическая, почти безумная радость людей, заглянувших в лицо смерти и уцелевших.

Женщины, рыдая уже не от горя, а от облегчения, бросались к нему, пытаясь дотянуться, поцеловать его окровавленные руки, одежду, сапоги. В этой толпе, в этом хаосе обожания, Ростислав чувствовал себя странно отстранённым. Их радость была ему чужда. Он всё ещё был там, в кровавом проломе, и в ушах его стоял предсмертный хрип Велемира.

Среди этой суматохи к своим дочерям пробился гончар Гордей. Он растолкал людей, его глаза безумно искали только два лица. Увидев Ладу и Миладу, живых, невредимых, он издал звук, похожий не то на стон, не то на рёв, и рухнул перед ними на колени. Он не говорил ни слова, лишь обхватил их ноги своими сильными руками гончара и зарыдал, сотрясаясь всем телом, уткнувшись лицом в подолы их перепачканных платьев.

Ростислав посмотрел на него и содрогнулся. За эти два дня волосы Гордея, ещё вчера тёмно-русые с благородной проседью, стали совершенно белыми. Снежными, мёртвыми. Так сильно переживало его отцовское сердце, так глубоко в него въелся страх, что он состарился за одну ночь.

Агния, его жена, спокойно подошла и положила руку ему на плечо. Затем она подняла глаза на Ростислава. В её взгляде, пересечённом старым шрамом, не было ни слёз, ни радости толпы, ни женского обожания. Было лишь тяжёлое, понимающее, почти мужское уважение. Взгляд воина, смотрящего на другого воина, который только что прошёл своё боевое крещение. В этом взгляде он прочитал всё: благодарность, признание его права на её дочерей и молчаливое предостережение. Она знала, какой зверь просыпается в мужчине, познавшем вкус крови и победы. И она видела этого зверя, родившегося сегодня в глазах Ростислава.