Они шли еще три дня, и с каждым днем мир людей таял за их спинами. Лес становился другим. Деревья были выше, старше, их стволы покрывал густой, как шерсть, мох. Земля под ногами больше не была вытоптана. Человеческий дух выветривался. Они перестали встречать даже заброшенные тропы.
Наконец, когда карта купца уже превратилась в бесполезный кусок бересты, они вышли к нему. Последний форпост. Не деревня. Заимка. Пять или шесть грубых, приземистых срубов, построенных так умело, что почти сливались с лесом. Никаких заборов, никакой расчищенной земли. Лишь дым, вьющийся над крышами, выдавал присутствие человека. Здесь жили те, кто сам стал частью леса. Вольные охотники.
Их встретили не словами. Их встретили натянутыми тетивами луков. Из-за деревьев бесшумно выступили несколько мужчин. Они не были похожи ни на забитых рабов, ни на сытых торгашей. Бородатые, обветренные лица. Суровые, немигающие взгляды. Одежда из грубо выделанных шкур. В их глазах не было ни страха, ни злобы. Лишь холодная, профессиональная оценка. Они молча рассмотрели пришельцев: их разношерстную толпу, их оружие, их волокуши с раненым. Потом один из них, самый старый, кивнул, и луки были опущены.
Они не пригласили их в свои дома. Но и не прогнали. Им просто указали на место у ручья, где можно было разбить лагерь. Вечером к их костру пришел тот самый старик. Его звали Седым – не за цвет волос, а за их полное отсутствие. Его лысый череп и лицо были покрыты сетью шрамов.
Он присел у огня, принял из рук Ярополка кружку с отваром и долго, молча смотрел на него.
– Куда путь держите, беглые? – спросил он наконец. Голос его был хриплым, как скрип старого дерева.
Ярополк не стал врать. Он рассказал все. Старик слушал, не перебивая.
– Глупо, – сказал он, когда Ярополк закончил. – Но честно. Мы тоже когда-то бежали. От князя, что любил насаживать людей на кол. Мы знаем, каково это, когда за тобой гонится не зверь, а человек. Мы не пойдем с вами. Наша земля – здесь. Мы платим за нее лесу своей кровью и потом, и он нас терпит. Но мы дадим вам совет.
Он говорил долго. Не о свободе и мечтах. О выживании. О том, как по крику птицы узнать о приближении хищника. О том, какие ягоды вызывают кровавый понос, а из каких можно сварить сытную похлебку. Он ткнул пальцем в рану Веселина.
– Этого парня лес пометил. Ему повезло. Легко отделался. Следующий раз будет хуже. Через день пути вы войдете в Великий Лес. В сердце его владений. Там наши законы не действуют. Там вы – мясо.
Он встал, чтобы уйти, и на прощание бросил через плечо:
– И помните. Лес не любит жадных. И не прощает долгов. Убил зверя – оставь ему печень и сердце. Срубил дерево – посади на его месте новое. А лучше не руби. Если вы это забудете, лес вас не просто убьет. Он вас не выпустит. Никогда. Будете бродить кругами, пока не сожрете друг друга.
Это было их последнее прощание с миром людей. Утром они двинулись в путь, и за их спинами остался последний островок здравого смысла. Впереди была только первобытная, дикая неизвестность и ее древние, кровавые законы.
Великий Лес принял их в свои объятия, и это были объятия удава. Он не душил их сразу. Он медленно, методично выжимал из них жизнь. Каждый день был бесконечной борьбой с вязкой грязью, с гнусом, который тучами облепл лица, с собственным отчаянием, которое росло с каждым пройденным шагом. А потом пришла настоящая, осязаемая беда.
Первым слег Стрибор, тот самый жилистый парень с хутора. Ночью его начало колотить так, что, казалось, кости вот-вот пробьют кожу. Тело его покрылось уродливыми, багровыми пятнами, похожими на кровоподтеки. Но страшнее всего был его бред. Он не просто кричал. Он выл. Тонко, по-звериному, отмахиваясь от теней, которые, как он уверял, ползали по нему, пытаясь залезть под кожу.
Любава и Заряна, девушки-травницы, делали что могли. Они вливали в него горькие отвары, обтирали тело настоями, но их деревенское знахарство было бесполезно против этой лесной хвори. Болезнь была чужой, злой, будто сам лес решил отравить их изнутри. Через день та же участь постигла и одну из девушек из их родной деревни, тихую Светлану. Пятна на ее коже были темнее, а бред – тише и страшнее. Она шептала о корнях, которые прорастают сквозь ее тело.
Отряд встал. Они разбили лагерь в сырой, темной лощине, где вечно пахло плесенью и тленом. Уныние, липкое и холодное, как болотная жижа, заполнило все. Оно было в потухших глазах, в опущенных плечах, в молчании, которое стало громче любых криков. Они умели держать топор, но как воевать с тем, что сидит в крови твоих товарищей? Они были беспомощны. Абсолютно беспомощны. Ярополк сидел у костра, глядя на корчащиеся в бреду тела, и чувствовал, как его лидерство, построенное на силе и решимости, рассыпается в прах. Он мог вести их в бой, но не мог уберечь от смерти, которая приходила тихо и незаметно.
Именно в этот момент, когда отчаяние почти победило и в головах у многих уже стучала мысль «надо было остаться», из леса бесшумно вынырнул Ратибор. Он вернулся с дальней разведки, и в его глазах была искорка. Он видел дым. Не костер. Просто тонкую, едва различимую струйку, вьющуюся к небу в нескольких верстах к северу.
Эта новость не принесла облегчения. Она принесла спор. Злой, шипящий, на грани истерики.
– Разбойники! – прохрипел один из парней. – Они учуют нашу слабость и придут добить! Надо бежать!
– А куда бежать?! – огрызнулась Милана. – С двумя больными на руках?!
Ярополк слушал их, и решение в нем зрело холодное и жестокое. Он встал, и все замолчали.
– Спорить бесполезно, – сказал он ровным, безжизненным голосом. – Терять нам больше нечего. Я пойду. И Милана пойдет со мной.
Он обвел взглядом остальных. Родислава, Всеволода, остальных парней.
– Вы остаетесь здесь. Укрепите лагерь. Если до полудня завтрашнего дня мы не вернемся… – он сделал паузу, подбирая слова. – Добивайте больных, чтобы не мучились. Забирайте все припасы и уходите. Пытайтесь спастись.
Это был самый страшный приказ, который он когда-либо отдавал. Приказ, который превращал их из отряда в стаю, готовую сожрать своих же, чтобы выжить. Но это был единственный шанс. Лес уже начал их пожирать. И нужно было либо вырваться, либо сдохнуть всем вместе в этой проклятой лощине.
Они шли на север, на эту призрачную струйку дыма, как мотыльки на огонь, не зная, ждет их там тепло или смерть. Лес вокруг них менялся. Он становился… другим. Деревья были не просто старыми – они были древними. Их стволы, покрытые седыми лишайниками, походили на морщинистые лица гигантов, а корни-змеи, казалось, уходили в самое сердце земли. Воздух стал плотным, насыщенным запахами, которых они никогда не знали. Тишина здесь была абсолютной, первозданной. Не было слышно даже пения птиц.
Они шли несколько часов, и когда силы уже были на исходе, лес внезапно расступился. Они вышли на поляну, и у обоих перехватило дыхание. Это было место, которого не могло быть. Идеально круглая, залитая мягким, неземным светом, который, казалось, сочился из самой травы. В центре поляны, словно синее око земли, лежало небольшое озеро с водой такой чистой и неподвижной, что в ней, как в зеркале, отражалось серое небо.
А на берегу этого озера стояла изба.
Она не была построена. Она, казалось, выросла здесь вместе с деревьями. Сложенная из могучих, неотесанных бревен, покрытых мхом, она была частью этого места. Из трубы вилась та самая тонкая струйка дыма. Рядом с избой на костре в чугунном котелке что-то кипело, источая пряный, дурманящий аромат, от которого слегка кружилась голова.
На крыльце, на простой, выскобленной добела лавке сидел старик. Он был так же нереален, как и это место. Седой, как первый снег, с бородой, что стекала с его коленей почти до земли. Одетый в простую, вышитую по вороту холщовую рубаху, он не был похож ни на одного человека, которого они встречали. От него не пахло потом, дымом или страхом. От него пахло лесом, травами и вечностью.
Он не смотрел в их сторону. Он смотрел на озеро. Но когда они, затаив дыхание, сделали шаг на поляну, он медленно повернул голову. Ярополк и Милана замерли, как звери, попавшие в ловушку. Он смотрел прямо на них, и взгляд его был страшнее любого оружия. Глубокие, ясные, молодые глаза в старческом лице. В них не было ни удивления, ни злобы. Лишь всепроникающее знание. Он смотрел не на их грязную одежду и испуганные лица. Он смотрел им прямо в душу.
– Долго же вы шли, дети мои, – сказал он. Голос его был глубок и спокоен, как вода в озере, но от этого голоса по спине Ярополка пробежал ледяной холод. Он понял – этот старик слышал каждый их шаг, каждый удар их сердца с того самого момента, как они вошли в его лес. – Я уже и отвар для вас поставил. Силы нужно подкрепить. Проходите, не стойте на пороге моего дома, как воры.
Ни страха. Ни удивления. Он говорил так, словно они были долгожданными гостями, которые немного задержались в пути. И от этого становилось еще страшнее. Они пришли искать помощи, а нашли того, кто, казалось, и был хозяином их бед и надежд.
Это был волхв. Имя ему было Святозар, хотя он сам не называл себя никак. Он был просто частью этого леса, его сердцем и его памятью.
Он не задавал лишних вопросов, когда Ярополк, запинаясь, рассказал ему о больных. Старик слушал его, как слушают шум ветра, – вычленяя суть, отбрасывая шелуху. Потом молча кивнул. Протянул им две деревянные чаши с горячим, дымящимся отваром. Напиток был горьким, но как только они сделали по глотку, по телу разлилось живительное тепло, смывая усталость и страх. Силы вернулись так же внезапно, как и покинули их.
Взяв свой гладкий посох из тиса и небольшой кожаный мешочек, пахнущий сотней трав, старик пошел вместе с ними. Он двигался легко и бесшумно, не оставляя следов, и казалось, что сам лес расступается перед ним.
В их лагере, полном запаха болезни и отчаяния, его появление было подобно удару грома в ясный день. Люди в страхе жались друг к другу. Святозар не обратил на них никакого внимания. Он подошел прямо к лежащим в бреду Стрибору и Светлане. Долго, не мигая, смотрел на их багровые пятна на коже, на пот, выступивший на лбу. Он не слушал их стоны, он слушал их кровь.
– Лес забирает свое, – тихо сказал он, ни к кому не обращаясь. – Слабых он превращает в удобрение.
Он раскрыл свой мешочек. Оттуда пахнуло землей, грозой и еще чем-то древним, безымянным. Он не давал им пить. Он брал щепотки черной пыли, сухих листьев и измельченных кореньев, растирал их в морщинистых ладонях и медленно, methodicalно окуривал лежащих. Дым был едким, но не удушающим. А старик шептал. Его шепот был похож на скрежет камней, на шорох листвы, на рычание зверя. Это были не слова. Это была воля.
Потом он вытащил из-за пояса Ярополка его нож. Рукоять даже не дернулась. Святозар очертил им в воздухе над больными какой-то сложный знак, а потом с силой вонзил лезвие в землю у их изголовья.
– До рассвета не трогать, – коротко бросил он, и в голосе его была сталь. – И не подходить. Кто подойдет – сгниет вместе с ними.
После того как Святозар совершил свой обряд над больными лесной хворью, в лагере повисла напряженная тишина. Все ждали утра, как приговора. Но волхв еще не закончил. Его ясные, всевидящие глаза обратились на другую волокушу, где лежал Веселин, парень, которого ранил волк.
Его рана уже не гноилась так сильно, благодаря травам Любавы, но она все еще была страшной. Рваные края почернели, а сама нога распухла и причиняла парню адскую боль при каждом движении.
Святозар подошел к нему. Веселин, который до этого с ужасом и благоговением наблюдал за стариком, испуганно съежился.
– Не бойся, дитя, – голос волхва был на удивление мягок. – Зверь пометил тебя. Это тоже знак. Лес испытал тебя на прочность. А теперь нужно закрыть долг.
Он не стал использовать травы из своего мешочка. Вместо этого он подошел к ближайшему дереву – старой, корявой сосне – и что-то тихо прошептал ей. Затем он медленно, почти с любовью, провел рукой по ее стволу, и на его ладони осталась густая, липкая, ароматная живица.
Вернувшись к раненому, он, не обращая внимания на его болезненное шипение, безжалостно очистил рану от старых повязок и грязи. А потом начал втирать в рваное мясо эту сосновую смолу. Боль была такой сильной, что Веселин вцепился в руки своего брата-близнеца, но не издал ни звука, лишь стиснул зубы до скрипа.
– Зверь взял твою кровь, – говорил Святозар, продолжая свою работу. – Теперь дерево должно отдать свою, чтобы залечить рану. Так устроен этот мир. Всегда есть плата.
Закончив, он обернул ногу свежими, широкими листьями лопуха, которые сорвал тут же.
– Ходить будешь не скоро. Нога будет помнить клык волка до конца твоих дней, – сказал он, выпрямляясь. – Но гнить больше не будет. Дерево не позволит.
О проекте
О подписке
Другие проекты