Глава 4: Золотая клетка

Лес дышал влагой и прелой листвой. Где-то высоко в кронах старых сосен перекрикивались сойки, но внизу, в густом подлеске, стояла напряженная, звенящая тишина.

Астрид замерла, слившись с корой замшелой ели. Её дыхание стало редким, поверхностным – маленькие облачка пара, вырывающиеся изо рта, растворялись раньше, чем могли бы выдать её присутствие. В руках она сжимала лук – не девичью игрушку из ивы, а настоящий, тугой, тисовый, с костяными накладками, который она тайком выменяла у заезжего финна два года назад.

Чуть левее, в кустах орешника, затаилась Хельга. Рыжая, мелкая, но злая как хорек, она уже нервно покусывала губу. Ей не хватало терпения.

Астрид скосила глаза. Хельга чуть сдвинула ногу, ветка предательски хруснула.

В двадцати шагах от них благородный олень, до этого мирно щипавший пожухлую траву, вскинул голову. Его уши, похожие на мохнатые локаторы, развернулись в сторону звука. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

«Ну же, Хельга, не дыши», – мысленно прорычала Астрид.

Олень напряг мышцы, готовясь к прыжку. Это была доля секунды.

Астрид не думала. Тело всё сделало само. Пальцы разжались. Тетива пела коротко и сухо, как удар хлыста.

Тс-с-сок!

Стрела вошла точно под лопатку, пробив легкое и задев сердце. Олень дернулся, подпрыгнул, ударив копытами воздух, и рухнул, ломая кусты.

– Ха! – завопила Хельга, выскакивая из своего укрытия. – Готов! Я думала, он уйдет!

Из-за деревьев появились остальные «волчицы» из маленькой свиты княжны. Брана, высокая и широкая в кости дева, которая могла перепить иного хускарла, и Тора, более тихая, с мягкими чертами лица, которая всегда таскала с собой бинты и целебные мази.

Брана подошла к дергающемуся в агонии зверю.

– Чисто сработала, княжна, – присвистнула она, глядя на оперение стрелы, торчащее из бока. – Прямо в "мешок". Сердце насквозь. Печень не задела, желчь мясо не попортит. Будет славный ужин.

Астрид подошла последней. Она достала нож, чтобы перерезать животному горло и спустить кровь – последний акт милосердия и кулинарной необходимости.

– Ты ногой шаркнула, Хельга, – холодно бросила она, вытирая лезвие о шкуру зверя. – В настоящем бою ты бы уже ловила кишками собственный желудок.

– Да ладно тебе, Астрид, – отмахнулась Хельга, вытаскивая стрелу. – Ноги затекли. Мы час тут сидели! У меня уже задница мхом поросла. И вообще, я есть хочу. Брана, у нас вяленое мясо осталось?

– Ты сожрала всё еще на привале у ручья, прорва, – хохотнула Брана, взваливая ноги оленя себе на плечо, чтобы помочь подвесить тушу. – Куда в тебя лезет? Сама как жердь, а жрешь за троих.

– Это от нервов, – огрызнулась Хельга. – И от воздержания.

Девушки рассмеялись, грубовато, по-мужски. В лесу, вдали от крепостных стен и внимательных глаз служанок отца, они сбрасывали маски благородных девиц и приживалок.

– Какого воздержания? – Брана подмигнула. – Я видела, как ты вчера у конюшни с Иваром крутилась. С тем, у которого уши торчат.

– Ивар? – фыркнула Хельга. – Пф-ф. У него не только уши торчат, у него в голове сквозняк свистит. Полез ко мне целоваться, так от него луком несет так, что глаза режет. Я ему сказала: «Иди рот в реке прополощи, герой, потом приходи».

– А он что?

– А он обиделся. Сказал, что я гордячка. И пошел к кухарке Магде.

– Ну и дура, – философски заметила Тора, помогая свежевать добычу. – Магда ему и нальет, и приголубит. А ты так и помрешь девственницей с луком в обнимку.

– Лучше с луком, чем с вонючим Иваром, – отрезала Хельга.

Астрид слушала их болтовню вполуха. Она любила эти моменты. Грязь на сапогах, запах крови и хвои, грубые шутки. Здесь она была собой. Не товаром, не дочерью конунга, а хищником. Вожаком.

– Тихо, – вдруг сказала Астрид, поднимая окровавленную руку.

Вдали послышался топот копыт и лай своры. Настоящей своры, не пары гончих, которых они брали с собой.

На поляну выехали всадники.

Впереди, на гнедом жеребце, возвышался Ингвар Справедливый. Его сопровождали пятеро дружинников и тот самый Ивар с оттопыренными ушами, который вел гончих на поводках.

Ингвар был в богатом плаще, подбитом куницей. Он посмотрел на тушу оленя, с которой Брана уже умело снимала шкуру, на забрызганных кровью девушек, и, наконец, на свою дочь. Астрид стояла прямо, сжимая в руке лук, и смотрела на отца без страха. Но внутри всё сжалось.

– Неплохая добыча, – протянул Ингвар. Его голос был ровным, в нем не было гордости. Скорее, усталость.

– Олень на семь отростков, отец, – сказала Астрид. – Один выстрел. Сердце.

– Вижу, – Ингвар спешился. Он подошел к ней, не обращая внимания на поклоны остальных девушек. – Ивар сказал, ты забрала лучший тисовый лук из оружейной.

Астрид покосилась на Ивара. Тот злорадно ухмыльнулся и тут же сделал вид, что занят собакой. «Язык бы тебе вырвать, крыса», – подумала она.

– Мне нужно тренироваться, отец. Если придут даны…

– Если придут даны, – перебил её Ингвар, – их встретят мужчины в кольчугах. Хускарлы. А не девки, бегающие по лесу в штанах.

Он протянул руку и властно выдернул лук из её пальцев. Осмотрел оружие, проверяя натяжение тетивы.

– Хорошая вещь. Слишком тугая для женских рук. Ты пальцы себе изуродуешь. Как ты будешь вышивать или наливать мужу вино с такими мозолями?

– Я не хочу наливать вино, – тихо, но твердо сказала Астрид. – Я хочу быть полезной роду.

Ингвар вздохнул. Он бросил лук Ивару.

– Убери это. И вы, – он обвел взглядом остальных девушек, – приведите себя в порядок. Вы выглядите как шлюхи из портового кабака после поножовщины. В крови, лохматые… Срам.

Он снова повернулся к дочери и взял её за подбородок. Его пальцы были жесткими.

– Хватит этих игр, Астрид. Ты выросла. Пора убрать игрушки в сундук. Завтра приедут послы с юга. Я хочу видеть тебя в платье. В том, синем, с вышивкой. И с чистыми руками. Ты меня поняла?

– Да, отец, – она опустила глаза, не желая показывать вспыхнувшую ярость.

– Вот и умница. Оленя заберите. Хоть на кухне от вас прок будет.

Ингвар вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал к замку. Дружина двинулась следом. Ивар, проезжая мимо Хельги, сделал непристойный жест бедрами, за что получил беззвучное обещание перерезать горло от лучницы.

Когда топот стих, Брана сплюнула.

– «Игрушки», – передразнила она басом. – Этот олень тяжелее его совести. Что за послы, Астрид? Кого черт несет?

– Не знаю, – Астрид смотрела на удаляющуюся спину отца. – Но мне это не нравится. Он был… слишком спокоен. Будто сделку уже заключил.

Они разделывали тушу молча. Радость охоты улетучилась, сменившись липкой тревогой.

Когда они уже шли обратно к замку, ведя в поводу своих лошадей, груженных мясом, Тора, которая шла последней, вдруг подала голос.

– Астрид… Я не хотела говорить при остальных. В прачечной болтали сегодня.

– О чем? – Астрид шла, сбивая палкой головки чертополоха.

– О Хальфдане. О Жестоком.

Все остановились. Имя Хальфдана на Готланде произносили либо шепотом, либо с проклятием. Соседний конунг, чьи земли граничили с их землями, славился не воинской доблестью, а тем, что любил слушать, как люди кричат.

– Что с ним? Сдох наконец? – спросила Хельга.

– Нет. Жена его померла. Берта.

– Земля пухом, – буркнула Брана. – Отмучилась бедолага. Говорят, она уже год как тенью ходила.

Тора оглянулась, словно деревья могли подслушивать.

– Прачки говорят… служанка оттуда сбежала, к нашей знахарке пришла за мазью. Говорит, не сама она померла. То есть сама, но… он ей «помогал».

– Бил? – спросила Астрид, чувствуя, как холод ползет по спине.

– Хуже. У них детей не было. Хальфдан бесился. Говорит, он приводил к ней в спальню старух с болот. Они её… лечили. Кипящим маслом с травами чрево промывали. Вливали внутрь ртуть с вином. Хальфдан стоял рядом и смотрел. Говорил: «Если не родишь, я из тебя все внутренности выжгу, чтоб пустое место зря хлеб не ело».

Брана побледнела, её круглое лицо перекосило от отвращения.

– Боги… Это ж как пытка.

– Это и была пытка, – прошептала Тора. – Она кричала три дня. Говорят, кровь черная шла. А когда затихла, он просто вышел и приказал тело собакам выкинуть в ров, мол, «бракованная сука». Только хускарлы побоялись проклятия и тайком сожгли её.

Астрид сжала древко ножа на поясе так, что пальцы побелели. Она вспомнила взгляд отца. «Послы с юга. Синее платье». Хальфдан жил на юге. У Хальфдана только что умерла жена. И ему нужна новая. Здоровая. Из хорошего рода.

Лес вокруг, еще час назад казавшийся домом, вдруг сомкнулся вокруг неё решеткой.

– Отец знает? – спросила Астрид, и голос её дрогнул.

– Все знают, – тихо ответила Тора. – Только говорят шепотом.

Астрид подняла голову к небу, серому и равнодушному.

– Убрать игрушки, – повторила она слова отца. – Конечно. Ведь скоро меня повезут как игрушку к нему.

Она резко повернулась к подругам. В её глазах больше не было девичьей обиды. Там зажегся огонь, холодный и злой.

– Хельга, проверь, сколько у нас стрел осталось в тайнике. Брана, сходи к порту, узнай, какие корабли стоят на ремонте. Тора, собери всё золото, что сможешь украсть или выпросить.

– Ты чего удумала, Астрид? – испуганно спросила Хельга.

– Я не разделю судьбу Берты, – Астрид полоснула по воздуху ножом. – Если отец продал меня мяснику, значит, у меня больше нет отца. Мы не пойдем на свадьбу, девочки. Мы пойдем на войну. Или на дно.

Они двинулись к замку, уже не как охотницы, а как заговорщицы, несущие на плечах не мясо оленя, а тяжесть своей будущей судьбы.

Глава 5: Мясник Хальфдан

Длинный дом конунга Хальфдана Свежевателя не походил на жилище правителя. Он напоминал логово зверя, заваленное костями, золотом и грязными шкурами. В отличие от дома Ингвара, где пахло воском и старым деревом, здесь воздух был густым и липким. Пахло прогорклым жиром, псами, немытыми телами дружинников и сладковатым запахом свернувшейся крови.

В главном зале горел огромный очаг, пожирая целые стволы деревьев. Дым уходил в дыру в потолке плохо, стелясь сизой пеленой под балками.

За столами сидела дружина Хальфдана – его "волки". Люди, собранные из отбросов всех побережий: убийцы, беглые каторжники, опозоренные хускарлы. Здесь не ценили род, здесь ценили умение отсечь руку с одного удара и отсутствие жалости.

– …И я ему говорю: «Твоя дочь стоит три гривны, не больше», – хрипло смеялся одноглазый верзила по кличке Глом, раздирая руками вареную курицу. Жир тек по его рыжей бороде. – А он уперся: «Пять! Она девственница!»

– И что? – лениво спросил его сосед, вытирая кинжал о штаны.

– Что-что. Проверил я. Прямо там, на сеновале. Оказалось – врал старик. Не девственница. Так я её вообще даром забрал, а дом спалил за обман. Не люблю, когда торгуются нечестно.

Дружинники загоготали. Смех был тяжелым, лающим.

Во главе стола, на высоком резном стуле, покрытом шкурой зубра, сидел Хальфдан.

Он не смеялся. Он вообще редко смеялся, если не видел, как враг корчится на кольях. Конунг был высок, жилист, с лицом, словно вытесанным из серого гранита. Через всю щеку шел старый шрам, стягивающий левый глаз в вечный прищур.

Перед Хальфданом стояло серебряное блюдо – добыча из последнего набега на саксов. Он медленно, с хирургической точностью срезал мясо с кабаньей ноги маленьким острым ножом. Отрезал – в рот. Прожевал. Глоток вина. Тишина вокруг него была плотной, осязаемой. Даже пьяные дружинники старались говорить тише, когда взгляд конунга падал в их сторону.

– Вина, – тихо сказал Хальфдан, не поднимая головы.

Из тени выступил молодой слуга – мальчишка лет четырнадцати, сын одного из рабов, захваченных на востоке. Его руки дрожали. Все знали, что служить Хальфдану за ужином – это как кормить с руки бешеного пса. Одно неверное движение – и останешься без пальцев.

Мальчик подошел с кувшином. Глиняный сосуд был тяжелым. Он наклонил горлышко над золотым кубком конунга.

Ручей темного вина, похожего на кровь, полился в чашу. Хальфдан жевал мясо, глядя прямо в глаза парнишке. Взгляд был пустым, рыбьим.

Мальчик сглотнул, попытался отвести глаза – и дрогнул.

Струя вина дернулась. Темные капли упали на стол. Одна – жирная, красная клякса – шлепнулась прямо на рукав дорогой шелковой рубахи конунга, привезенной из Миклигарда.

В зале повисла мертвая тишина. Глом перестал жевать. Собаки под столом перестали грызться. Казалось, даже огонь в очаге притих.

Мальчишка побледнел так, что стал похож на полотно. Он отшатнулся, прижимая кувшин к груди.

– Прости, господин… Я вытру… Я сейчас…

Он схватил край своей грязной туники, пытаясь стереть пятно, но сделал только хуже – вино въелось в шелк.

Хальфдан медленно положил нож на стол. Посмотрел на рукав. Потом на мальчика.

– Это шелк, – спокойным, почти ласковым голосом сказал он. – Один локоть стоит столько, сколько вся твоя деревня. А ты испортил его.

– Я не хотел… Рука дрогнула…

– Рука, – задумчиво повторил Хальфдан. – Руки даны человеку, чтобы держать. Меч, плуг, кувшин. Если рука не держит, значит, она слабая. Или… лишняя.

Он резким движением схватил мальчишку за запястье. Хватка была железной. Конунг дернул слугу к себе, заставляя его упасть коленями на грязные доски пола.

– Дай-ка сюда свою руку. Ту, что дрогнула.

– Господин, нет! Пощадите!

– Тихо, – Хальфдан взял со стола двузубую вилку для мяса. – Я не буду рубить. Я же не варвар, чтобы портить пол кровью. Я просто научу твою руку твердости.

Хальфдан положил ладонь мальчика на стол, ладонью вниз, раздвинул пальцы. Мальчишка вырывался, визжал, но конунг держал его левой рукой, как тисками.

Правой он взял нож – не тот, которым ел, а маленький, для разделки фруктов. Лезвие было тонким, как игла.

– Смотрите, волки, – громко сказал Хальфдан, обращаясь к залу. – Смотрите, как отделяют шкуру от мяса. Аккуратно. Без суеты.

Одним плавным, точным движением он вонзил нож под ноготь большого пальца мальчика и провел вверх, к запястью. Мальчик закричал так, что с балок посыпалась пыль. Крови было немного – лезвие шло ровно, подрезая кожу. Хальфдан действовал как опытный скорняк. Он медленно снимал кожу с большого пальца, полоску за полоской, обнажая розовое мясо и сухожилия.

– Дрожишь? – спросил Хальфдан, глядя на корчащегося в его хватке слугу с интересом ученого. – Дрожишь еще больше. Плохо. Значит, урок не усвоен.

– Хальфдан! – раздался тихий, но твердый женский голос.

У дверей, ведущих в хозяйственные помещения, стояла служанка. Не старая еще женщина, но сгорбленная, с лицом, серым от усталости. Это была Сигрид, нянька хозяйки. Рядом с ней, с подносом чистых полотенец, жалась молодая девчонка по имени Гунн, которую только вчера прислали с хутора в услужение. Гунн смотрела на окровавленную руку мальчика, и её тошнило от ужаса.

– Чего тебе, старая ворона? – Хальфдан отшвырнул руку мальчика. Тот упал, подвывая и баюкая изувеченную кисть. – Вон отсюда, падаль, – бросил он слуге. – Иди в псарню. Пусть собаки залижут.

– Госпожа Берта зовет, – сказала Сигрид, не опуская глаз. – Ей хуже.

Лицо Хальфдана мгновенно изменилось. Садистская усмешка исчезла, сменившись маской мрачной одержимости.

– Хуже? – он встал, опрокинув стул. – Опять? Я плачу лекарям столько золота, что им можно могилы выложить. А толку нет!

Он шагнул к дверям, проходя мимо молодой Гунн. Девчонка вжалась в стену, стараясь стать невидимой. Она слышала, как он пахнет – вином и сырым мясом. Ей казалось, что если он посмотрит на неё, кожа на её пальцах сама начнет слезать от страха.

Хальфдан толкнул дверь в покои жены ногой.

В комнате было душно. Окна были плотно закрыты шкурами, горели чадящие свечи. Пахло болезнью – той сладкой, гнилостной вонью, которая бывает, когда тело гниет заживо изнутри.

На широкой кровати, под ворохом мехов, лежала Берта.

Когда-то она была красива – дочь знатного ярла, статная, светловолосая. Теперь это был скелет, обтянутый желтой пергаментной кожей. Ее глаза ввалились, губы потрескались.

У изголовья сидела знахарка, мешая что-то в глиняной миске.

– Выйди, – бросил Хальфдан знахарке. Та шмыгнула за дверь, как крыса.

Хальфдан подошел к кровати. Он сел на край. Доски скрипнули под его тяжестью. Берта открыла глаза. В них не было любви. Только бесконечная, застывшая мука.

– Ты пришел, – прошептала она. Голос был похож на шуршание сухих листьев.

– Ты должна поесть, Берта. Я приказал сварить бульон из бычьих хвостов. Он дает силу.

– Силу… – она попыталась улыбнуться, но губы лишь дернулись. – Чтобы ты снова мог мучить меня?

– Я не мучаю тебя. Я лечу тебя, – в голосе Хальфдана зазвенела сталь. – Ты моя жена. Ты должна родить мне сына. Мой род не прервется из-за твоей слабости.

– Во мне нет места для жизни, Хальфдан, – она судорожно вздохнула. – Твои "лекари"… они выжгли мне чрево. Там только угли и боль.

Хальфдан сжал кулак так, что хрустнули костяшки. Он смотрел на нее не с жалостью, а с яростью человека, у которого сломался дорогой инструмент.