Глава 5: Мясник Хальфдан

Длинный дом конунга Хальфдана Свежевателя не походил на жилище правителя. Он напоминал логово зверя, заваленное костями, золотом и грязными шкурами. В отличие от дома Ингвара, где пахло воском и старым деревом, здесь воздух был густым и липким. Пахло прогорклым жиром, псами, немытыми телами дружинников и сладковатым запахом свернувшейся крови.

В главном зале горел огромный очаг, пожирая целые стволы деревьев. Дым уходил в дыру в потолке плохо, стелясь сизой пеленой под балками.

За столами сидела дружина Хальфдана – его "волки". Люди, собранные из отбросов всех побережий: убийцы, беглые каторжники, опозоренные хускарлы. Здесь не ценили род, здесь ценили умение отсечь руку с одного удара и отсутствие жалости.

– …И я ему говорю: «Твоя дочь стоит три гривны, не больше», – хрипло смеялся одноглазый верзила по кличке Глом, раздирая руками вареную курицу. Жир тек по его рыжей бороде. – А он уперся: «Пять! Она девственница!»

– И что? – лениво спросил его сосед, вытирая кинжал о штаны.

– Что-что. Проверил я. Прямо там, на сеновале. Оказалось – врал старик. Не девственница. Так я её вообще даром забрал, а дом спалил за обман. Не люблю, когда торгуются нечестно.

Дружинники загоготали. Смех был тяжелым, лающим.

Во главе стола, на высоком резном стуле, покрытом шкурой зубра, сидел Хальфдан.

Он не смеялся. Он вообще редко смеялся, если не видел, как враг корчится на кольях. Конунг был высок, жилист, с лицом, словно вытесанным из серого гранита. Через всю щеку шел старый шрам, стягивающий левый глаз в вечный прищур.

Перед Хальфданом стояло серебряное блюдо – добыча из последнего набега на саксов. Он медленно, с хирургической точностью срезал мясо с кабаньей ноги маленьким острым ножом. Отрезал – в рот. Прожевал. Глоток вина. Тишина вокруг него была плотной, осязаемой. Даже пьяные дружинники старались говорить тише, когда взгляд конунга падал в их сторону.

– Вина, – тихо сказал Хальфдан, не поднимая головы.

Из тени выступил молодой слуга – мальчишка лет четырнадцати, сын одного из рабов, захваченных на востоке. Его руки дрожали. Все знали, что служить Хальфдану за ужином – это как кормить с руки бешеного пса. Одно неверное движение – и останешься без пальцев.

Мальчик подошел с кувшином. Глиняный сосуд был тяжелым. Он наклонил горлышко над золотым кубком конунга.

Ручей темного вина, похожего на кровь, полился в чашу. Хальфдан жевал мясо, глядя прямо в глаза парнишке. Взгляд был пустым, рыбьим.

Мальчик сглотнул, попытался отвести глаза – и дрогнул.

Струя вина дернулась. Темные капли упали на стол. Одна – жирная, красная клякса – шлепнулась прямо на рукав дорогой шелковой рубахи конунга, привезенной из Миклигарда.

В зале повисла мертвая тишина. Глом перестал жевать. Собаки под столом перестали грызться. Казалось, даже огонь в очаге притих.

Мальчишка побледнел так, что стал похож на полотно. Он отшатнулся, прижимая кувшин к груди.

– Прости, господин… Я вытру… Я сейчас…

Он схватил край своей грязной туники, пытаясь стереть пятно, но сделал только хуже – вино въелось в шелк.

Хальфдан медленно положил нож на стол. Посмотрел на рукав. Потом на мальчика.

– Это шелк, – спокойным, почти ласковым голосом сказал он. – Один локоть стоит столько, сколько вся твоя деревня. А ты испортил его.

– Я не хотел… Рука дрогнула…

– Рука, – задумчиво повторил Хальфдан. – Руки даны человеку, чтобы держать. Меч, плуг, кувшин. Если рука не держит, значит, она слабая. Или… лишняя.

Он резким движением схватил мальчишку за запястье. Хватка была железной. Конунг дернул слугу к себе, заставляя его упасть коленями на грязные доски пола.

– Дай-ка сюда свою руку. Ту, что дрогнула.

– Господин, нет! Пощадите!

– Тихо, – Хальфдан взял со стола двузубую вилку для мяса. – Я не буду рубить. Я же не варвар, чтобы портить пол кровью. Я просто научу твою руку твердости.

Хальфдан положил ладонь мальчика на стол, ладонью вниз, раздвинул пальцы. Мальчишка вырывался, визжал, но конунг держал его левой рукой, как тисками.

Правой он взял нож – не тот, которым ел, а маленький, для разделки фруктов. Лезвие было тонким, как игла.

– Смотрите, волки, – громко сказал Хальфдан, обращаясь к залу. – Смотрите, как отделяют шкуру от мяса. Аккуратно. Без суеты.

Одним плавным, точным движением он вонзил нож под ноготь большого пальца мальчика и провел вверх, к запястью. Мальчик закричал так, что с балок посыпалась пыль. Крови было немного – лезвие шло ровно, подрезая кожу. Хальфдан действовал как опытный скорняк. Он медленно снимал кожу с большого пальца, полоску за полоской, обнажая розовое мясо и сухожилия.

– Дрожишь? – спросил Хальфдан, глядя на корчащегося в его хватке слугу с интересом ученого. – Дрожишь еще больше. Плохо. Значит, урок не усвоен.

– Хальфдан! – раздался тихий, но твердый женский голос.

У дверей, ведущих в хозяйственные помещения, стояла служанка. Не старая еще женщина, но сгорбленная, с лицом, серым от усталости. Это была Сигрид, нянька хозяйки. Рядом с ней, с подносом чистых полотенец, жалась молодая девчонка по имени Гунн, которую только вчера прислали с хутора в услужение. Гунн смотрела на окровавленную руку мальчика, и её тошнило от ужаса.

– Чего тебе, старая ворона? – Хальфдан отшвырнул руку мальчика. Тот упал, подвывая и баюкая изувеченную кисть. – Вон отсюда, падаль, – бросил он слуге. – Иди в псарню. Пусть собаки залижут.

– Госпожа Берта зовет, – сказала Сигрид, не опуская глаз. – Ей хуже.

Лицо Хальфдана мгновенно изменилось. Садистская усмешка исчезла, сменившись маской мрачной одержимости.

– Хуже? – он встал, опрокинув стул. – Опять? Я плачу лекарям столько золота, что им можно могилы выложить. А толку нет!

Он шагнул к дверям, проходя мимо молодой Гунн. Девчонка вжалась в стену, стараясь стать невидимой. Она слышала, как он пахнет – вином и сырым мясом. Ей казалось, что если он посмотрит на неё, кожа на её пальцах сама начнет слезать от страха.

Хальфдан толкнул дверь в покои жены ногой.

В комнате было душно. Окна были плотно закрыты шкурами, горели чадящие свечи. Пахло болезнью – той сладкой, гнилостной вонью, которая бывает, когда тело гниет заживо изнутри.

На широкой кровати, под ворохом мехов, лежала Берта.

Когда-то она была красива – дочь знатного ярла, статная, светловолосая. Теперь это был скелет, обтянутый желтой пергаментной кожей. Ее глаза ввалились, губы потрескались.

У изголовья сидела знахарка, мешая что-то в глиняной миске.

– Выйди, – бросил Хальфдан знахарке. Та шмыгнула за дверь, как крыса.

Хальфдан подошел к кровати. Он сел на край. Доски скрипнули под его тяжестью. Берта открыла глаза. В них не было любви. Только бесконечная, застывшая мука.

– Ты пришел, – прошептала она. Голос был похож на шуршание сухих листьев.

– Ты должна поесть, Берта. Я приказал сварить бульон из бычьих хвостов. Он дает силу.

– Силу… – она попыталась улыбнуться, но губы лишь дернулись. – Чтобы ты снова мог мучить меня?

– Я не мучаю тебя. Я лечу тебя, – в голосе Хальфдана зазвенела сталь. – Ты моя жена. Ты должна родить мне сына. Мой род не прервется из-за твоей слабости.

– Во мне нет места для жизни, Хальфдан, – она судорожно вздохнула. – Твои "лекари"… они выжгли мне чрево. Там только угли и боль.

Хальфдан сжал кулак так, что хрустнули костяшки. Он смотрел на нее не с жалостью, а с яростью человека, у которого сломался дорогой инструмент.

– Это все бабские выдумки. Ты просто не хочешь. Ты мне назло делаешь. Ингвар уже внуков нянчит, а я? Великий Хальфдан, Гроза Балтики – и никого? Кто понесет мой меч? Кто зажжет мой погребальный костер? Чужие люди?

Он наклонился к ней, нависая черной скалой.

– Ты поправишься, Берта. Завтра придет новый лекарь, араб. Говорят, они творят чудеса. Он сделает промывание с серебром.

Берта закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза, оставляя дорожку в грязи на лице (ее не мыли два дня, боясь потревожить).

– Убей меня, Хальфдан, – прошептала она. – Если в тебе осталась хоть капля той чести, о которой поют скальды… возьми нож. Точнее того, что ты сделал с мальчишкой. И прекрати это.

Хальфдан вскочил.

– Смерть – это легко, – рыкнул он. – Ты будешь жить. И ты родишь. Даже если мне придется привязать тебя к кровати и вливать в тебя жизнь силой.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что пламя свечей метнулось, почти погаснув.

В коридоре молодая служанка Гунн роняла полотенца, потому что её руки тряслись. Она видела лицо Хальфдана, когда он вышел. Это было лицо человека, который готов сжечь мир, лишь бы получить своё.

– Что с мальчиком? – спросила Гунн у Сигрид шепотом, глядя вслед удаляющемуся конунгу.

– Жить будет. Но кувшин держать уже не сможет, – мрачно ответила старая нянька. – Учись, девочка. И молись всем богам, чтобы этот взгляд, – она кивнула в сторону спины Хальфдана, – никогда не упал на тебя. Иначе позавидуешь Берте.

Хальфдан вернулся в пиршественный зал.

– Вина! – рявкнул он.

Дрожащий слуга (другой) подбежал с кубком. Хальфдан выпил залпом, не чувствуя вкуса. Он смотрел в огонь и видел там не угли, а лица детей, которых у него не было.

– Ингвар, – прошептал он в кубок. – У тебя есть дочь. Здоровая. Крепкая.

Он облизнул губы. План созревал в его голове, как ядовитый гриб. Жена умирала – это факт. Но политику никто не отменял. Нужна была новая кровь. И он знал, где её взять.

Глава 6: Крыса в норе

Ветер с Балтики выл в печной трубе, как умирающий пёс. Крепость «Железный Пик», резиденция конунга Торы, стояла на скале над шахтами. Она должна была внушать величие, но сейчас, в промозглый осенний вечер, больше напоминала сырую могилу.

Тора сидел за массивным столом, заваленным свитками и огрызками восковых свечей. Он был человеком неопределенного возраста: жидкие волосы, уже начавшие седеть, суетливые руки с тонкими, длинными пальцами, и вечно бегающие глаза. Глаза загнанного зверя.

– Дует, – проворчал он, кутаясь в меховую мантию, которая была ему велика в плечах. – Стурла! Ты заткнул щели мохом?

Молодой писец, сидевший на краю стола с пером в руке, вздрогнул.

– Заткнул, господин. Дважды.

– Плохо заткнул! Свеча дрожит. Посмотри, пламя пляшет! Это сквозняк. От сквозняка бывает прострел в шее, а мне нельзя болеть. Вокруг волки, Стурла. Волки и лисы. Если я слягу, они меня сожрут.

Тора почесал шею. Кожа у него была бледной, рыхлой.

– Пиши дальше. На чём мы остановились?

– «…Великому Ярлу Бьорну, щиту Севера, шлёт привет…»

– Заново, – нервно махнул рукой Тора. – «Щит Севера» звучит как лесть. Даны не любят явную лесть, они думают, что их хотят обмануть. Напиши: «Могучему союзнику и брату». Нет, «брату» тоже не надо, он обидится, я же не ярл Дании… Пиши просто: «Наместнику короля Горма».

Стурла соскреб ножом написанное. Пергамент был дорогим, но Тора портил уже третий лист.

– Давай так: «Я, Конунг Тора, хранитель Железных Врат, смиренно напоминаю о договоре дружбы».

Он встал и нервно прошелся по комнате. Шарканье его мягких сапог тонуло в вое ветра.

– Смиренно напоминаю… Господин, это звучит… – Стурла замялся.

– Как что?

– Как будто вы оправдываетесь.

– Я не оправдываюсь! – взвизгнул Тора. – Я прошу о том, за что заплатил! Десять бочек серебра в год! Десять! И что я получаю? Обещания?

Дверь отворилась. Вошёл капитан стражи, огромный варяг по имени Ульфрик. Он даже шлем не снял, лишь небрежно кивнул конунгу. От Ульфрика пахло дождем и перегаром.

– Ну? – Тора замер. – Что там? Дозорные кого-то видели?

– Видели козу на склоне, конунг, – лениво ответил капитан. – И рыбацкую лодку в двух милях от берега. Всё. Никакого флота Ингвара. Никаких убийц Хальфдана. Ты зря гоняешь парней на стены в такую погоду. Они злятся.

– Они злятся? – Тора подбежал к варягу, снизу вверх заглядывая ему в лицо. – Я им плачу, чтобы они мёрзли, а не спали у очага! Ингвар хитер, Ульфрик. Он не придёт с барабанами. Он придёт ночью. Или подкупит кого-то. Ты проверил замки на складе с оружием?

– Проверил.

– А воду в колодце? Вдруг отравили? Я вчера пил, вкус был странный. Металлический.

– Это железо, Тора. Мы живем на шахте. Тут вода всегда ржавчиной отдает.

Ульфрик подошел к столу, взял кувшин с вином и, не спрашивая разрешения, налил себе кубок. Выпил залпом, рыгнул и вытер усы.

– Парням скучно. Они хотят девок. В деревне одни старухи остались, молодых еще летом вывезли в горы, подальше от шахт. Может, пошлем отряд к соседям? Пошалим на границе Хальфдана?

– Ты спятил?! – Тора схватился за голову. – Хальфдан только вернулся из Гамбурга! Он сейчас зол как черт. Если мы тронем его границу, он придет сюда и снимет с меня кожу. С живого! Ты знаешь, что он с женой сделал? Нет, сидеть тихо! Тише воды!

Он повернулся к писцу.

– Пиши, Стурла! Быстрее!

«Великому Ярлу… Мы в кольце врагов. Ингвар копит силы, он подкупает моих людей. Хальфдан вернулся с войны, его драккары полны золота, и он ищет новую добычу. Моя шахта – это ваше железо, ярл! Если они возьмут крепость, король Горм потеряет лучший рудник на Балтике. Мне не нужны слова. Мне нужны мечи. Пришлите гарнизон. Пришлите двести… нет, триста хирдманов. Я оплачу их содержание. Я удвою поставки руды к весне. Только защитите нас. Спешите, пока ворота еще держатся».

Тора диктовал, и его голос срывался на фальцет.

Ульфрик слушал с кривой ухмылкой.

– Триста хирдманов? – хмыкнул он. – Тора, если сюда придут триста данов, ты перестанешь быть конунгом даже в собственной спальне. Они просто вышвырнут тебя с кровати.

– Пусть вышвыривают! – прошипел Тора. – Главное, чтобы не зарезали. Ты не понимаешь, Ульфрик. Я видел глаза Хальфдана на тинге в прошлом году. Он смотрел на меня как на еду.

Конунг подошел к окну. Сквозь мутное слюдяное окошко виднелись огни факелов во дворе и черная дыра шахты внизу, у подножия скалы.

– У меня есть то, чего нет у них. Железо. Но железо – это тяжесть, Ульфрик. Оно тянет на дно. Ингвар хочет объединить остров. Хальфдан хочет крови. А я? Я просто хочу жить. И есть вкусно. Разве это много?

Он обернулся к писцу.

– Ты записал про руду? Подчеркни. "Удвою поставки". Они любят халяву. И печать поставь. Красную. Самую большую, чтоб важно выглядело.

Стурла заканчивал письмо, макая перо в чернильницу.

– И отправь гонца сегодня же ночью. Пусть возьмет самую быструю ладью. Если попадет в шторм – плевать, другого пошлем. Письмо должно быть у Данов через три дня.

Ульфрик поставил пустой кубок на стол.

– Знаешь, Тора, – сказал он задумчиво. – Говорят, крыса, загнанная в угол, кидается на кошку.

– Крыса, загнанная в угол, – пробормотал Тора, глядя на дрожащий огонек свечи, – зовет другую, более крупную кошку, чтобы те подрались. А пока они дерутся, крыса убегает с куском сыра.

– Или её топчут обе кошки.

– Иди, Ульфрик. Проверь караулы. И скажи повару, что суп сегодня был недосолен. Я плачу ему не за помои.

Когда капитан вышел, Тора опустился в кресло. Руки его дрожали. Он налил себе вина, но пролил половину на халат.

– Стурла, – тихо позвал он писца, который капал воском на письмо.

– Да, господин?

– А правда… что Хальфдан делал с женой? Ты слышал?

– Разное болтают, господин. Говорят, она кричала так, что чайки замолкали.

Тора побледнел. Он представил себя на месте Берты. Представил эти холодные, мертвые глаза Хальфдана и блеск разделочного ножа.

– Отправляй письмо, – прохрипел он. – Сейчас же. И пусть Даны пришлют кого угодно. Хоть демонов. Лишь бы спасли мою шкуру.

Он сжался в ком, маленький человек в слишком большом кресле, в слишком большой каменной крепости, которая с каждой минутой всё больше напоминала мышеловку, куда он сам только что положил приманку для хищников.