Глава 7: Отъезд Ратибора

Рассвет над Ладогой был серым и промозглым. Туман лип к одежде, оседал росой на бородах и мешал смотреть. Порт, однако, не спал. Здесь орали грузчики, скрипели блоки, ржали кони, которых пытались завести на шаткие мостки ладей.

Ратибор стоял у сходней своей главной торговой ладьи «Счастливая Выдра». На купце был дорожный плащ из плотной шерсти, подбитый волчьим мехом, и крепкие сапоги, уже забрызганные портовой грязью.

– Куда ты прёшь, дубина стоеросовая?! – заорал Ратибор так, что чайки шарахнулись в стороны. – Я тебе сказал, бочки с солониной – на корму! Если они перевесят, мы будем черпать воду бортом раньше, чем дойдем до Невы!

Грузчик, потный детина с красным лицом, чуть не выронил бочонок.

– Так, хозяин, на корме же меха…

– Меха в трюме, идиот! Под брезентом! Если хоть одна шкурка подмокнет, я из твоей спины ремни нарежу! Прохор! Где этот недомерок?

Приказчик Прохор вынырнул из-за кучи мешков, прижимая к груди дощечку с записями. Нос у него был красный, глаза слезились от ветра.

– Туточки я, батюшка Ратибор.

– Списки проверил? Воск?

– Семьдесят мер.

– Мёд?

– Двенадцать бочонков липового, три гречишного.

– А оружие?

Прохор замялся, оглядываясь по сторонам.

– Всё погрузили, хозяин. Три связки франкских мечей на продажу, плюс кольчуги…

– Тише ты, – шикнул Ратибор. – Не ори. Княжеские мытари уши греют. Оружие – это "инструмент". Понял?

– Понял, понял. Инструмент.

Свенельд стоял чуть в стороне, опираясь о сруб колодца. Ему было зябко, но он старался не ежиться. На нем был новый кафтан – прощальный подарок отца. «Чтобы выглядел как хозяин, а не как конюх», – сказал Ратибор вчера вечером.

Свенельду было странно. Он ждал этого дня месяцами. Ждал свободы. Ждал момента, когда тяжелая рука отца исчезнет с его плеча, и он сможет дышать. Но сейчас, глядя на суету, на серую воду, на постаревшее лицо отца, он чувствовал предательский комок в горле.

Ратибор раздал последние пинки грузчикам и подошел к сыну. От купца пахло кожей, чесноком (от простуды) и железом.

– Ну, Свен. Вроде всё.

– Вроде, – кивнул Свенельд, пнув камешек.

– Не гунди. Я не на войну еду, а торговать. Любек, Гамбург… там сейчас ярмарки богатые. Если повезет, к зиме вернусь с таким наваром, что новый дом поставим. Каменный, как у варягов.

Ратибор похлопал себя по карманам, нахмурился.

– Черт, где он… А, вот.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток, замотанный в тряпицу. Развернул.

На широкой ладони лежал гребень. Не простой – резной, из моржовой кости. Тонкая работа: на спинке гребня переплетались две змеи. Вещь дорогая, явно не на ладожском торгу купленная.

– Это… тебе, – буркнул Ратибор, сунув гребень сыну. – Точнее, не тебе. Отдай Ждане.

Свенельд уставился на отца, потом на гребень.

– Матери Милавы? Тёте Ждане?

– Ну не конюху же Микуле! – огрызнулся Ратибор, отводя глаза. Он вдруг стал похож на нашкодившего мальчишку. – У неё… это… гребень сломался. В прошлом году еще. Жаловалась. А это… ну, кость добрая. Волос не дерет.

– Отец, – Свенельд едва сдержал улыбку. – Ты что, ухаживаешь за ней?

– Я тебе сейчас уши оборву, – беззлобно, но грозно рыкнул Ратибор. – Я вдовствующий мужчина в расцвете сил, а она вдова уважаемая. Мы просто… соседи добрые. Передай и скажи, мол, Ратибор нашел в старых запасах, без надобности валялось. Понял?

– Понял. "Валялось".

– И не лыбься.

Ратибор тяжело вздохнул. Шум порта вокруг них словно приглушился. Отец положил тяжелые руки на плечи сыну. Он сжал их крепко, почти до боли.

– Свен. Слушай меня. Ты остаешься за старшего. Это не игры. Дом, амбары, люди – всё на тебе. Прохор, конечно, хитрый жук, но он трус. За ним глаз да глаз. Если кто придет с долгами – посылай ко мне. Если придут варяги за "крышей" – плати, но не много. Торгуйся. Скажи, отец вернется – добавит. Не лезь на рожон.

– Я знаю, отец.

– Не знаешь ты ни хрена, – голос Ратибора дрогнул. – Ты горячий. Думаешь, жизнь – это сказка про драконов. А жизнь – это когда у тебя зубы выбиты, а тебе надо улыбаться, чтобы сделку не сорвать. Не дай себя убить, Свен. Ты – всё, что у меня есть. После смерти твоей матери…

Он не договорил. Резко притянул сына к себе, обнял медвежьей хваткой. Свенельд уткнулся лицом в жесткую, колючую шерсть плаща. Ему вдруг стало стыдно за свои мысли о свободе. Отец был скалой. Грубой, жесткой, иногда давящей, но скалой, которая закрывала его от ветра.

– Я справлюсь, отец, – глухо сказал Свенельд. – Я буду держать дом. Обещаю.

Ратибор отстранился. Глаза его подозрительно блестели, но он тут же нахмурился, возвращая привычную маску сурового хозяина.

– Гляди мне. Вернусь – проверю каждую монету. А если услышу, что ты опять в лесу с волхвом грибы жрал или с Хельги девок портил – выпорю. Вожжой.

– Отчаливаем! – заорали с ладьи. – Ветер, хозяин! Ветер добрый!

– Иду! – крикнул Ратибор.

Он хлопнул сына по щеке – не сильно, но увесисто.

– Бывай, сын. Береги себя.

Купец развернулся и быстро, не оглядываясь, пошел по шатким мосткам. Доски прогибались под его весом.

Свенельд стоял на берегу. Он сжимал в руке костяной гребень, чувствуя его гладкость.

– Отдать швартовы! – командный голос отца звучал уже с кормы.

Канаты полетели в воду. Парус, грязновато-белый с бурой полосой, хлопнул, ловя ветер, и надулся. «Счастливая Выдра» медленно, неохотно, словно тоже не желая уходить, двинулась от берега, рассекая серую воду.

К Свенельду подошел Прохор, который оставался на берегу (его замещал младший брат Ратибора в походе).

– Уехал, – шмыгнул носом приказчик. – Тишина-то какая теперь будет… А, Свенельд Ратиборович?

– Будет, – ответил Свенельд.

Он смотрел на удаляющуюся фигуру отца, которая становилась всё меньше. Ратибор стоял на корме, широко расставив ноги, и смотрел на город. В этот момент он казался не просто купцом, а настоящим ярлом своей маленькой торговой империи.

Внутри Свенельда что-то щелкнуло. Страх ушел. Осталась странная, звенящая пустота и… азарт.

«Ты уехал, отец. Ты вернешься богатым. Но я… я встречу тебя не тем мальчиком, которого ты оставил».

– Прохор, – сказал Свенельд, пряча гребень в карман.

– А?

– Ключи от оружейной комнаты. Где они?

– Т-так у батюшки… в смысле, он мне оставил, запасные. Но он велел…

– Мне плевать, что он велел. Он в Ладожском озере, а я здесь. Ключи. Живо.

Прохор побледнел, но увидев новый, холодный блеск в глазах молодого хозяина, суетливо полез за пазуху.

Ладья превратилась в точку на горизонте. Свенельд развернулся к городу. Начиналась его история. История, которая сотрет улыбку с лица Прохора и заставит забыть о гребнях и бочках с воском.

– И скажи Милаве, чтоб зашла вечером, – бросил он через плечо. – Мне надо… кое-что ей отдать.

Ветер сдул с головы Свенельда шапку, но он даже не наклонился. Он шел по грязи так, словно это был ковер в тронном зале.

Глава 8: Урок Дяди

Лес вокруг избушки волхва Яромира стоял густой, темный и неприветливый. Сюда не ходили по грибы. Местные бабы пугали этим местом детей, мол, зайдешь за Кривой ручей – тебя леший в мох закатает. Свенельд не боялся лешего, но запах, висевший вокруг жилья дяди, заставлял его каждый раз жалеть, что у него есть нос.

Изба стояла на вбитых в болотистую почву сваях, почерневших от влаги и времени. Под полом гнила прошлогодняя листва, и в этой куче копошилось что-то живое и многоногое.

Свенельд с размаху бросил мешок с мукой на крыльцо. Доски жалобно скрипнули.

– Эй! – крикнул он, колотя кулаком в дверь, оббитую шкурой кабана (шерсть на ней давно вылезла, осталась только жесткая щетина). – Дядя! Открывай! Я тебе еду принес, старый ты сыч!

За дверью послышалось шарканье, звон упавшей жестянки и отборная брань, от которой покраснели бы даже портовые грузчики.

Дверь приотворилась со скрипом, похожим на стон умирающего. В щель высунулась всклокоченная голова Яромира. Седая борода торчала клочьями, в ней застряли сухие веточки вереска. Один глаз у волхва был нормальным, серым и острым, а второй слегка косил, придавая ему вид безумный и опасный.

– Чего орешь? – прохрипел Яромир, щурясь от дневного света. – Весь лес перепугал. У меня от твоего крика отвар убежал.

– У тебя отвар убежал, потому что ты спишь у очага, дядя, – Свенельд пихнул дверь плечом, заходя внутрь. – На, держи. Отец муки прислал. Сказал, белая, пшеничная. Хлеба испечешь, если не забыл, как это делается.

– Не учи деда кашлять, – буркнул Яромир, затаскивая мешок внутрь. – И батю своего поблагодари. Хотя он, небось, это не от щедрости, а чтобы совесть очистить. Купеческая душа – она как дырявый карман: вроде и кладет что-то, а все мимо.

Внутри пахло так, будто здесь одновременно сушили аптеку и варили мертвеца. Пучки трав, свисающие с потолка, цепляли Свенельда за макушку. На полках стояли глиняные горшки, завязанные тряпицами, а в углу, на деревянном столе, лежала распятая на гвоздях тушка ласки, уже начавшая подсыхать.

– Гадость какая, – Свенельд сморщил нос, кивнув на ласку. – Зачем тебе эта падаль?

– Не падаль, а наука, – наставительно поднял палец Яромир. – Я сухожилия смотрю. Хочу понять, как они к кости крепятся. Тебе, дураку, полезно знать. Если врага резать будешь, надо знать, куда нож совать, чтобы рука отсохола, а не просто кровь пошла.

Яромир пнул ногой табурет.

– Садись. Отвар будешь? Из чаги и болотного мирта.

– Нет, спасибо. Я после твоего отвара в прошлый раз три дня дристал дальше, чем видел.

– Это потому что у тебя нутро гнилое было. Жрешь небось жирное, пьешь пиво дрянное. Вот организм и чистился. Чистка – это благо.

Волхв подошел к столу, смахнул кучу сухих жуков в миску и подвинул к Свенельду ступку с пестиком.

– Раз пришел, отрабатывай муку. Толки.

– Что это? – Свенельд заглянул в ступку. Там лежали сухие, скрюченные корни, похожие на пальцы мертвеца.

– Аконит. Борец-трава. Толки в пыль. Только не нюхай, а то сердце встанет, и буду я тебя тут закапывать, а Ратибор мне голову отрубит.

Свенельд вздохнул, взял тяжелый каменный пестик и начал работу. Тум. Тум. Тум. Монотонный звук успокаивал.

– Скучно тут у тебя, дядя, – сказал Свенельд спустя минуту. – В городе немцы приехали. Девки платья надели нарядные, ходят, хвостами крутят.

– Девки… – фыркнул Яромир, помешивая варево в котле над очагом. – Девка – она как этот вот корень. С виду красивая, цветочки синенькие. А копнешь поглубже – яд. Или дурман. Вчера лесник приходил, Вакула. Знаешь его?

– Это у которого ухо отморожено?

– Он. Притащился, воет, за член держится. Подцепил от какой-то вдовы французскую хворь, или нашу, болотную, кто их разберет. Все там распухло, красное, гноем течет. Тьфу.

Свенельд скривился.

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? Я ем, между прочим.

– Ты муху дохлую сглотнул, пока рот разевал, а не ешь. Я к тому, Свен, что жизнь – это грязь. Вы, молодые, всё о подвигах думаете. Мечом махать – это быстро. Вжух – и голова с плеч. Красиво. А вот когда ты этого лесника лечишь… когда берешь нож, вырезаешь гниль, прижигаешь каленым железом, а он орет и обсирается от боли – вот это жизнь. Настоящая.

Яромир подошел к столу, посмотрел, как Свенельд толчет корень.

– Мельче давай. Халтуришь.

– Да куда мельче-то? Это пыль уже! – вспылил Свенельд. – Я воин, дядя! Я хочу учиться драться, а не корешки тереть. На кой мне этот аконит сдался?

– На той, дубина, – Яромир неожиданно больно щелкнул племянника по лбу костяшкой пальца. – Что воин, который знает травы, живет дольше. Если стрелу из брюха вынешь и подорожник приложишь – сдохнешь от горячки через два дня. Кишки вздуются и лопнут. А если знаешь, какой мох кровь останавливает, а какой гниль вытягивает – выживешь. Твоя Милава, кстати, умнее тебя.

– При чем тут Милава?

– При том. Заходила на днях. Ромашку просила для тебя, синяки твои сводить. Смышленая девка. Руки у неё… видящие. Не то что у тебя, клешни крабовые.

Свенельд покраснел, с силой ударил пестиком в ступку.

– Не твое дело. Она просто… соседка.

– Ну да, ну да. Соседка. Смотри, прохлопаешь "соседку", она за кузнеца пойдет. Будет ему детей рожать, а ты будешь на старости лет свои шрамы кошке показывать.

Яромир отошел к двери, открыл ее нараспашку, впуская поток сырого воздуха. Он стоял на пороге, почесывая зад через грязные порты, и смотрел на лес.

Внезапно его поза изменилась. Расслабленная сутулость исчезла. Спина напряглась, голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к чему-то, чего не мог слышать Свенельд.

Свенельд перестал толочь корень. Тишина в избе стала давящей.

– Дядя? Ты чего?

Яромир не ответил. Он медленно поднял руку, призывая к молчанию.

Свенельд подошел к нему. Лес был прежним. Сосны, ели, бурелом. Серое небо.

– Что там? Медведь? – шепотом спросил Свенельд, рука потянулась к ножу на поясе.

– Хуже, – прокаркал волхв. – Слушай.

Свенельд прислушался. Ветер шумел в кронах. Где-то дятел стучал…

Стоп.

Дятел не стучал.

И ветер не шумел.

И птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники дядиной свалки костей, заткнулись. Лес молчал. Это была не тишина покоя, а тишина, когда все живое затаило дыхание, чтобы не быть съеденным.

– Тихо, – прошептал Свенельд, и от звука собственного голоса у него побежали мурашки. – Почему так тихо?

Яромир втянул воздух ноздрями.

– Не пахнет, – сказал он. – Смолой пахнет. Тобой пахнет. Гнилью моей пахнет. А зверем – нет. Даже мыши под полом затихли.

– Это кикиморы? Леший балует?

Волхв медленно закрыл дверь и задвинул тяжелый дубовый засов. Он повернулся к племяннику, и Свенельд впервые увидел в глазах дяди не насмешку, а настоящий, холодный страх.

– Леший, Свен, – это хозяин. Он шумит, он ветки ломает, он пугает. А это… это пустота. Кто-то идет через лес. Кто-то, кто не принадлежит этому миру. Или кто-то, кто заставляет мир замолчать.

Яромир подошел к очагу и выплеснул в огонь остатки чая. Угли зашипели, поднялся клуб белого пара.

– Не ходи сегодня домой короткой дорогой, парень. Иди через тракт, где люди ездят.

– Но это крюк в пять верст! Я отцу обещал…

– Плевать, что ты обещал! – рявкнул Яромир, хватая со стола мешочек с солью. – Не ходи через Змеиную падь. Там сейчас… тень. Я чувствую. Оно голодное.

Он начал рассыпать соль у порога и окон, бормоча что-то на старом, гортанном языке, от которого у Свенельда заныли зубы.

– Собирайся. Вали в город. И если услышишь в лесу голос, который будет тебя звать – даже если это голос твоей матери или Милавы – не оборачивайся. Беги так, будто у тебя штаны горят.

Свенельд сглотнул. Шутки кончились. Скучные уроки травничества внезапно сменились уроком выживания.

– Дядя… а что это может быть? Разбойники?

– Разбойники грабят кошельки, Свен. А это, – Яромир кивнул на запертую дверь, за которой стояла неестественная тишина, – это грабит саму жизнь. Уходи.

Свенельд схватил свой плащ. Впервые за годы он чувствовал себя не бравым воином, а маленьким мальчиком, который очень хочет оказаться под одеялом. Он выскочил за дверь, в эту плотную, ватную тишину, и побежал к тракту, не оглядываясь, как велел старик.

За спиной, в избе, волхв достал свой старый нож, почерневший от крови жертвенных петухов, и сел лицом к двери, ожидая того, что заставило лес онеметь от ужаса.