Глава 3: Тень Ингвара

Остров Готланд не знал королей в том смысле, как их понимали франки или ромеи. Здесь не было тронов из бархата. Здесь королем был тот, у кого было больше кораблей, серебра и, самое главное, кто умел заставить других слушать себя без топора у горла.

Длинный дом Ингвара Справедливого, конунга Севера острова, был не просто жилищем, а складом трофеев со всего известного мира. На стенах висели саксонские щиты, пол был устлан медвежьими шкурами из Биармии, а в кубках плескалось вино, привезенное с Рейна.

Ингвар сидел в своем кресле, вытянув больную ногу. Старый шрам, полученный еще в молодости, ныл на погоду. Ветер с Балтики гнал шторм.

– В этом году эль кислый, – проворчал Торстейн, старый хускарл и советник конунга, сидя у очага и ковыряя в зубах ножом. – Хмель, говорят, подмок. Или пивовары руки не помыли после того, как свиней чесали.

Ингвар поморщился, растирая колено.

– Тебе бы всё ворчать, старик. Нормальный эль. Это у тебя во рту горько, потому что печень скоро вывалится.

– Печень у меня как камень, – обиделся Торстейн. – А вот у Хьялмара, кузнеца, жена третьего дня родила. Двойню. Орут так, что на кузне молота не слышно. Хьялмар говорит, будет просить прибавки, а то ртов много стало.

– Двойню? – Ингвар задумался. – Это хорошо. Значит, через пятнадцать лет у меня будет два новых копейщика. Дай Хьялмару мешок зерна и отрез шерсти. Пусть баба пошьет детям рубахи.

– Разбалуешь ты их, конунг. Рабы должны работать за еду, а свободные за славу.

– Слава на хлеб не мажется, Торстейн. Люди верны, пока их дети сыты. Хальфдан этого не понимает. Он думает, что страх заменяет ужин. Глупец.

Снаружи раздался шум, лай собак и грубая ругань. Двери распахнулись, впуская сырой воздух и троих мужчин.

Впереди шел Сварт. Мелкий ярл с каменистого побережья, владевший тремя хуторами и двумя дюжинами головорезов. Сварт был молод, глуп и горяч. Он вошел в зал в полном вооружении, не сняв даже шлем, что было вызовом. Его плащ был грязным, а рука лежала на рукояти меча.

– Я пришел за правдой, Ингвар! – гаркнул он с порога.

Ингвар даже не шелохнулся. Он сделал глоток вина, посмотрел на пламя очага, потом медленно перевел взгляд на гостя.

– Правды у меня нет, Сварт. У меня есть жареная свинина и вино. Если хочешь – садись. Если хочешь орать – иди в хлев, там коровы оценят.

– Не заговаривай мне зубы! – Сварт ударил кулаком по дубовому столбу. – Твои люди пасут овец на пустоши у Кривого Камня. Это моя земля. Мой дед там волков гонял!

– Твой дед там волков кормил, когда пьяный в сугроб падал, – спокойно заметил Торстейн, не вставая с лавки.

– Заткнись, старая собака! – Сварт выхватил топор.

Хускарлы Ингвара, сидевшие в тени вдоль стен, зашевелились. Лязгнули ножны. В воздухе запахло резней.

– Тихо, – Ингвар поднял руку. Легкое, ленивое движение, но оно остановило всех. – Сварт, сядь. Ты натоптал мне на чистых шкурах.

– Я заберу эту землю, Ингвар. Или мы будем биться. Мои люди злы. У нас топоры острые.

– Знаю, – кивнул конунг. – Я видел твоих людей. Девятнадцать человек, если считать одноглазого Бьёрна. Щиты рассохлись, у половины кольчуги ржавые. Ты хочешь войны, Сварт? Хорошо. Давай посчитаем.

Ингвар поставил кубок и начал загибать пальцы, глядя на молодого ярла, как учитель на нерадивого ученика.

– Если мы начнем драку прямо сейчас, ты умрешь. Мои люди перережут тебя и твоих парней во дворе. Это раз. В драке ты, скорее всего, заберешь с собой двоих-троих моих хороших воинов. Похороны, вира их вдовам, обучение новичков… это примерно полфунта серебра убытка. Это два.

Сварт растерянно моргал. Он ожидал угроз, ярости, вызова на хольмганг. Но бухгалтерии он не ждал.

– Потом я пошлю отряд сжечь твои три хутора, – продолжал Ингвар скучным голосом. – Мы сожжем дома, угоним скот. Твою жену и дочерей мои парни, скорее всего, пустят по кругу, а потом продадут в рабство данам. Я этого не одобряю, но кровь горячит голову. Это значит, что я потеряю трех налогоплательщиков. Твои крестьяне приносили мне… скажем, десять шкурок и бочку меда в год. Потеря прибыли.

Ингвар тяжело вздохнул.

– Война с тобой, Сварт, стоит мне примерно фунт серебра и много шума. Ты стоишь фунт серебра?

Лицо Сварта пошло красными пятнами. Он сжимал рукоять топора так, что пальцы побелели.

– Ты смеешься надо мной? Я свободный ярл! Честь дороже серебра!

– Честь – это то, что пишут на могильных камнях. А тебе жить надо. Жрать надо. Зима близко. У тебя крыша на длинном доме течет, я слышал.

Ингвар пощелкал пальцами. Слуга вынес из-за ширмы небольшой ларец. Конунг открыл его. Блеск серебряных браслетов – витых, тяжелых – ударил Сварту в глаза.

– Здесь два фунта серебра, Сварт. Чистого, арабского.

Сварт сглотнул. Два фунта. На это можно починить дом, купить новых коров, хорошего железа, бочку вина и еще останется на подарок жене.

– Земля у Кривого Камня плохая, – сказал Ингвар вкрадчиво. – Там только вереск да камни. Овцы там ноги ломают. Отдай мне эту пустошь. Признай мою руку над собой. Плати налог – честный, десятую долю. И я дам тебе это серебро сейчас.

В зале повисла тишина. Только трещали дрова в очаге.

Сварт смотрел на серебро. Потом на своих парней, стоявших у дверей. У них были драные плащи и голодные глаза. Они не хотели умирать за камни. Они хотели мяса и пива.

– А… а что скажут люди? – хрипло спросил Сварт. – Что Ингвар купил меня, как шлюху?

Ингвар усмехнулся. В улыбке не было тепла, только холодный расчет хищника, который слишком сыт, чтобы гоняться за мышью.

– Люди скажут, что Ярл Сварт – мудрый человек, который заключил выгодный союз с Конунгом Севера. Мы выпьем вместе, Сварт. Я дам тебе почетное место у очага. И никто не посмеет назвать тебя трусом.

Ингвар вынул из ларца самый тяжелый браслет и бросил его через стол. Серебро со звоном упало к ногам Сварта, угодив в грязь с его сапог.

Сварт смотрел на блестящий металл. Секунду. Две.

Потом он медленно наклонился, поднял браслет. Вытер его о плащ. Надел на руку.

– Земля твоя, Ингвар, – сказал он, пряча глаза. – Но я оставляю за собой право охотиться на лис в том лесу.

– Конечно. Лисы твои.

– Садись, – кивнул Ингвар на лавку. – Эй, налейте нашему другу вина. И принесите свинину, ту, что пожирнее.

Спустя час, когда пьяный и довольный Сварт ушел, шатаясь под тяжестью "подарка", Торстейн сплюнул в очаг.

– Ты переплатил, конунг. Я бы его за так прирезал. Он слабый. У него рука дрожала, когда он топор держал.

– Мертвый Сварт – это мертвец. А живой Сварт с моим серебром – это еще десять мечей, которые встанут в мой строй, если придут даны.

Ингвар помассировал больное колено. Лицо его осунулось.

– К тому же, Торстейн… Иногда проще купить собаку и кормить её, чем убивать и потом самому лаять на дверь.

– А Хальфдан бы его сжег, – заметил старик.

– Вот поэтому половина острова ненавидит Хальфдана, а меня терпят. Власть – это не когда ты режешь глотки. Власть – это когда ты держишь всех за яйца так нежно, что они боятся пошевелиться, чтобы не потерять их совсем.

Он допил вино и поморщился.

– И всё-таки эль кислый. Скажи пивовару, чтоб добавил меда.

За окном шумел ветер, пригибая деревья Готланда, острова торговцев и убийц, где золото весило больше крови.

Глава 4: Золотая клетка

Лес дышал влагой и прелой листвой. Где-то высоко в кронах старых сосен перекрикивались сойки, но внизу, в густом подлеске, стояла напряженная, звенящая тишина.

Астрид замерла, слившись с корой замшелой ели. Её дыхание стало редким, поверхностным – маленькие облачка пара, вырывающиеся изо рта, растворялись раньше, чем могли бы выдать её присутствие. В руках она сжимала лук – не девичью игрушку из ивы, а настоящий, тугой, тисовый, с костяными накладками, который она тайком выменяла у заезжего финна два года назад.

Чуть левее, в кустах орешника, затаилась Хельга. Рыжая, мелкая, но злая как хорек, она уже нервно покусывала губу. Ей не хватало терпения.

Астрид скосила глаза. Хельга чуть сдвинула ногу, ветка предательски хруснула.

В двадцати шагах от них благородный олень, до этого мирно щипавший пожухлую траву, вскинул голову. Его уши, похожие на мохнатые локаторы, развернулись в сторону звука. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

«Ну же, Хельга, не дыши», – мысленно прорычала Астрид.

Олень напряг мышцы, готовясь к прыжку. Это была доля секунды.

Астрид не думала. Тело всё сделало само. Пальцы разжались. Тетива пела коротко и сухо, как удар хлыста.

Тс-с-сок!

Стрела вошла точно под лопатку, пробив легкое и задев сердце. Олень дернулся, подпрыгнул, ударив копытами воздух, и рухнул, ломая кусты.

– Ха! – завопила Хельга, выскакивая из своего укрытия. – Готов! Я думала, он уйдет!

Из-за деревьев появились остальные «волчицы» из маленькой свиты княжны. Брана, высокая и широкая в кости дева, которая могла перепить иного хускарла, и Тора, более тихая, с мягкими чертами лица, которая всегда таскала с собой бинты и целебные мази.

Брана подошла к дергающемуся в агонии зверю.

– Чисто сработала, княжна, – присвистнула она, глядя на оперение стрелы, торчащее из бока. – Прямо в "мешок". Сердце насквозь. Печень не задела, желчь мясо не попортит. Будет славный ужин.

Астрид подошла последней. Она достала нож, чтобы перерезать животному горло и спустить кровь – последний акт милосердия и кулинарной необходимости.

– Ты ногой шаркнула, Хельга, – холодно бросила она, вытирая лезвие о шкуру зверя. – В настоящем бою ты бы уже ловила кишками собственный желудок.

– Да ладно тебе, Астрид, – отмахнулась Хельга, вытаскивая стрелу. – Ноги затекли. Мы час тут сидели! У меня уже задница мхом поросла. И вообще, я есть хочу. Брана, у нас вяленое мясо осталось?

– Ты сожрала всё еще на привале у ручья, прорва, – хохотнула Брана, взваливая ноги оленя себе на плечо, чтобы помочь подвесить тушу. – Куда в тебя лезет? Сама как жердь, а жрешь за троих.

– Это от нервов, – огрызнулась Хельга. – И от воздержания.

Девушки рассмеялись, грубовато, по-мужски. В лесу, вдали от крепостных стен и внимательных глаз служанок отца, они сбрасывали маски благородных девиц и приживалок.

– Какого воздержания? – Брана подмигнула. – Я видела, как ты вчера у конюшни с Иваром крутилась. С тем, у которого уши торчат.

– Ивар? – фыркнула Хельга. – Пф-ф. У него не только уши торчат, у него в голове сквозняк свистит. Полез ко мне целоваться, так от него луком несет так, что глаза режет. Я ему сказала: «Иди рот в реке прополощи, герой, потом приходи».

– А он что?

– А он обиделся. Сказал, что я гордячка. И пошел к кухарке Магде.

– Ну и дура, – философски заметила Тора, помогая свежевать добычу. – Магда ему и нальет, и приголубит. А ты так и помрешь девственницей с луком в обнимку.

– Лучше с луком, чем с вонючим Иваром, – отрезала Хельга.

Астрид слушала их болтовню вполуха. Она любила эти моменты. Грязь на сапогах, запах крови и хвои, грубые шутки. Здесь она была собой. Не товаром, не дочерью конунга, а хищником. Вожаком.

– Тихо, – вдруг сказала Астрид, поднимая окровавленную руку.

Вдали послышался топот копыт и лай своры. Настоящей своры, не пары гончих, которых они брали с собой.

На поляну выехали всадники.

Впереди, на гнедом жеребце, возвышался Ингвар Справедливый. Его сопровождали пятеро дружинников и тот самый Ивар с оттопыренными ушами, который вел гончих на поводках.

Ингвар был в богатом плаще, подбитом куницей. Он посмотрел на тушу оленя, с которой Брана уже умело снимала шкуру, на забрызганных кровью девушек, и, наконец, на свою дочь. Астрид стояла прямо, сжимая в руке лук, и смотрела на отца без страха. Но внутри всё сжалось.

– Неплохая добыча, – протянул Ингвар. Его голос был ровным, в нем не было гордости. Скорее, усталость.

– Олень на семь отростков, отец, – сказала Астрид. – Один выстрел. Сердце.

– Вижу, – Ингвар спешился. Он подошел к ней, не обращая внимания на поклоны остальных девушек. – Ивар сказал, ты забрала лучший тисовый лук из оружейной.

Астрид покосилась на Ивара. Тот злорадно ухмыльнулся и тут же сделал вид, что занят собакой. «Язык бы тебе вырвать, крыса», – подумала она.

– Мне нужно тренироваться, отец. Если придут даны…

– Если придут даны, – перебил её Ингвар, – их встретят мужчины в кольчугах. Хускарлы. А не девки, бегающие по лесу в штанах.

Он протянул руку и властно выдернул лук из её пальцев. Осмотрел оружие, проверяя натяжение тетивы.

– Хорошая вещь. Слишком тугая для женских рук. Ты пальцы себе изуродуешь. Как ты будешь вышивать или наливать мужу вино с такими мозолями?

– Я не хочу наливать вино, – тихо, но твердо сказала Астрид. – Я хочу быть полезной роду.

Ингвар вздохнул. Он бросил лук Ивару.

– Убери это. И вы, – он обвел взглядом остальных девушек, – приведите себя в порядок. Вы выглядите как шлюхи из портового кабака после поножовщины. В крови, лохматые… Срам.

Он снова повернулся к дочери и взял её за подбородок. Его пальцы были жесткими.

– Хватит этих игр, Астрид. Ты выросла. Пора убрать игрушки в сундук. Завтра приедут послы с юга. Я хочу видеть тебя в платье. В том, синем, с вышивкой. И с чистыми руками. Ты меня поняла?

– Да, отец, – она опустила глаза, не желая показывать вспыхнувшую ярость.

– Вот и умница. Оленя заберите. Хоть на кухне от вас прок будет.

Ингвар вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал к замку. Дружина двинулась следом. Ивар, проезжая мимо Хельги, сделал непристойный жест бедрами, за что получил беззвучное обещание перерезать горло от лучницы.

Когда топот стих, Брана сплюнула.

– «Игрушки», – передразнила она басом. – Этот олень тяжелее его совести. Что за послы, Астрид? Кого черт несет?

– Не знаю, – Астрид смотрела на удаляющуюся спину отца. – Но мне это не нравится. Он был… слишком спокоен. Будто сделку уже заключил.

Они разделывали тушу молча. Радость охоты улетучилась, сменившись липкой тревогой.

Когда они уже шли обратно к замку, ведя в поводу своих лошадей, груженных мясом, Тора, которая шла последней, вдруг подала голос.

– Астрид… Я не хотела говорить при остальных. В прачечной болтали сегодня.

– О чем? – Астрид шла, сбивая палкой головки чертополоха.

– О Хальфдане. О Жестоком.

Все остановились. Имя Хальфдана на Готланде произносили либо шепотом, либо с проклятием. Соседний конунг, чьи земли граничили с их землями, славился не воинской доблестью, а тем, что любил слушать, как люди кричат.

– Что с ним? Сдох наконец? – спросила Хельга.

– Нет. Жена его померла. Берта.

– Земля пухом, – буркнула Брана. – Отмучилась бедолага. Говорят, она уже год как тенью ходила.

Тора оглянулась, словно деревья могли подслушивать.

– Прачки говорят… служанка оттуда сбежала, к нашей знахарке пришла за мазью. Говорит, не сама она померла. То есть сама, но… он ей «помогал».

– Бил? – спросила Астрид, чувствуя, как холод ползет по спине.

– Хуже. У них детей не было. Хальфдан бесился. Говорит, он приводил к ней в спальню старух с болот. Они её… лечили. Кипящим маслом с травами чрево промывали. Вливали внутрь ртуть с вином. Хальфдан стоял рядом и смотрел. Говорил: «Если не родишь, я из тебя все внутренности выжгу, чтоб пустое место зря хлеб не ело».

Брана побледнела, её круглое лицо перекосило от отвращения.

– Боги… Это ж как пытка.

– Это и была пытка, – прошептала Тора. – Она кричала три дня. Говорят, кровь черная шла. А когда затихла, он просто вышел и приказал тело собакам выкинуть в ров, мол, «бракованная сука». Только хускарлы побоялись проклятия и тайком сожгли её.

Астрид сжала древко ножа на поясе так, что пальцы побелели. Она вспомнила взгляд отца. «Послы с юга. Синее платье». Хальфдан жил на юге. У Хальфдана только что умерла жена. И ему нужна новая. Здоровая. Из хорошего рода.

Лес вокруг, еще час назад казавшийся домом, вдруг сомкнулся вокруг неё решеткой.

– Отец знает? – спросила Астрид, и голос её дрогнул.

– Все знают, – тихо ответила Тора. – Только говорят шепотом.

Астрид подняла голову к небу, серому и равнодушному.

– Убрать игрушки, – повторила она слова отца. – Конечно. Ведь скоро меня повезут как игрушку к нему.

Она резко повернулась к подругам. В её глазах больше не было девичьей обиды. Там зажегся огонь, холодный и злой.

– Хельга, проверь, сколько у нас стрел осталось в тайнике. Брана, сходи к порту, узнай, какие корабли стоят на ремонте. Тора, собери всё золото, что сможешь украсть или выпросить.

– Ты чего удумала, Астрид? – испуганно спросила Хельга.

– Я не разделю судьбу Берты, – Астрид полоснула по воздуху ножом. – Если отец продал меня мяснику, значит, у меня больше нет отца. Мы не пойдем на свадьбу, девочки. Мы пойдем на войну. Или на дно.

Они двинулись к замку, уже не как охотницы, а как заговорщицы, несущие на плечах не мясо оленя, а тяжесть своей будущей судьбы.