Воспоминания Геннадия Оссии

Он встретил Сакуру до своего изменения. Тогда еще ничего не знали или знали мало. Геннадий Оссия специализировался по нейрохирургии. Готовился к тяжелой ординатуре. И приехал отдохнуть в Поселок. Когда бронировал, задумался, какой край истории и мира предпочесть? Японская рыбацкая деревушка соседствовала в лесу-заповеднике с древнерусской деревней, общиной друидов, поселением викингов. Была еще резервация австралийских аборигенов с красным песком, микроклиматом и искусственными горами, впрочем, на ощупь совсем настоящими. Но Геннадий выбрал рыбаков, условно японских.

Злые человеки утверждали, что все жители – хитрые комедианты, переодеваются для жизни то в одном поселке, то в другом. И нет никакой исторической правды ни в домах, ни в бытовом укладе. Но Геннадий не ехал за правдой, он хотел отдохнуть от города, от учебы. Прежде, чем он погрузится в жизнь клиники, прежде чем счет пойдет на смены и сутки.

Гаджеты не приветствовались. Но и не были запрещены. Люди бывалые советовали брать, потому что «от скуки и от свежего воздуха на второй день с ума сойдешь». Вот только заряжать их негде, это надо учесть. Геннадий учел. Три полных пауэр-бэнка, смартфон, планшет, электронная книга. Неизвестно, к чему потянет на отдыхе. Вдруг захочется стихи почитать? Он воображал отель, этнический, без особых удобств, в сердце островка дикой природы.

Бронь его не прошла. Оплату с карты не списали.

– Просто приезжай, – сказали бывалые. – У них сложности с сетью. Они в нее не верят.

Но ведь сеть не зависит от веры. Она просто есть.

В Поселке сети не было.

Не было администрации, не было рецепции, ему никто не встретился из обслуживающего персонала. Он пошел, согласно указателю к морю, и вышел к деревне.

– Пойдем, – Сакура кивнула ему, чтобы он следовал за ней. Привела в свой дом. И там он прожил четыре дня, не вспоминая о гаджетах.

На пятый день достал из рюкзака свитер, потому что вечера становились прохладными, и, увидел черное пятно на кармане для электроники. Втянул носом – пахнет перепревшей травой. Экран планшета покрывала черная слизь. И он не включался, не оживал. Геннадий попробовал соскрести слизь пальцем, но палец погрузился внутрь, экран превратился в жижу.

– Ты знаешь, что это? – спросил он у Сакуры.

Он стоял с планшетом, который стекал черной лужей на пол и воздетым к потолку указательным пальцем, с которого тоже капало.

Она забрала у него планшет, рюкзак, бросила в чан на улице, туда же отправила циновки с пола, и подожгла щелчком пальцев.

– Ты что делаешь? Там батареи, они взорвутся! Пластик! Ядовитые пары!

Но гаджеты лишь шипели и выделяли едкий дым.

Над его руками колдовала долго. Держала свои руки над его ладонями. И он чувствовал жар. А когда стало нестерпимо, хотел отдернуть руки, но не смог. Он не чувствовал их, они онемели.

– Палец лучше отрезать.

– Что?

– Всего фалангу отнять, – успокоила она.

Будто это успокаивало.

– Нет. Как же моя работа? Нет, не могу.

Но он не договорил, не успел объяснить.

Она перегрызла фалангу. Вот так просто. Как зверь, клацнула острыми зубами. Сплюнула черный кончик. А рот прополоскала кипящим отваром с неведомыми Геннадию ингредиентами. Он ничего не почувствовал онемевшей рукой, и не смог вымолвить слова онемевшим языком.

Когда он по десять-двенадцать часов ассистировал на операциях «очистки», как тогда это называли, он всегда вспоминал Сакуру. Еще тогда верили, что людей с «гнездами» в голове можно спасти.

Короткий палец ему не мешал. Он научился быстро. И никто его даже не пытался отстранить от практики. Потому что врачей, нейрохирургов стало не хватать. Потом, когда узнали, что «гнезда» заразны, невидимые споры поражают всех, кто вскрывает череп. Работали сначала в защитных костюмах. Потом пытались действовать тонкими манипуляторами в камерах. Ничего не получалось. Все оборудование оказывалось зараженным. Споры уничтожал только огонь. А потом выяснили, что и не всегда уничтожал. Оборудование расплавилось бы от такой дезинфекции.

И только доктор Генассия, как его теперь называли, по двенадцать часов не вставал с хирургического кресла в операционной, выскребая «гнезда», и не боясь заразиться. Он не заразился. Но знал, чувствовал, что удача его не бесконечна. И одним из первых пошел на армирование мозга – на Изменение.

Глава 4 Башня

Коптер стрекочет, как облако стрекоз. Оглушает. Профессор Генассия поправляет наушники – ремень плотно охватывает лоб и затылок. Контакт барахлит, и он слышит бубнеж пилотов, но не может различить разговора. Это угнетает. И он стучит согнутым пальцем то по одному уху, то по второму, чтобы заглушить невнятную болтовню.

Этот шепот и треск мешает думать. А ему надо сосредоточиться. Коптер нагружен слитками тех, кому предстоит операция в ближайшее время. Он везет слитки на проверку, с тех, которые окажутся достойными, сведут печати. Ему надо вспомнить всех детей, вспомнить до мелочей. А это не так уж и просто даже с его измененной головой. Воспоминания даются медленно, они тянутся, как липкий сироп, рисуют иероглиф на тарелке: пещера и ремесло вместе дают пустоту и еще десяток значений-спутников. Смыслы наслаиваются, склеиваются.

Он знает, почему трава пощадила иероглифику или ему кажется, что он знает. Иероглифы похожи на спутанный комок травы. А она не уничтожает себе подобных. Здесь, в Замке, нетронутых детей они пытаются учить буквам, но даже без прямого вмешательства травы смысл угасает, однозначный знак им понять трудно, после операции почти никто не помнит, как различать и понимать буквенное письмо, остается многозначный иероглиф. И каждый понимает его по-своему, – горько усмехается Геннассия. – Кто сколько смыслов сумеет ухватить и вынести из банка памяти.

И вот он опять отвлекся. Виной тому океан травы, что растекся внизу. Генассия вытягивает шею, смотрит вниз. Бирюзовые на солнце стебли, как руки, тянутся вверх, пытаясь схватить коптер. Другие извиваются, пытаясь загнать тень от коптера в котел. И так Генассия понимает, что трава не сильна в различении объектов и их проекций.

«Ей бы только жрать», – с отвращением думает он.

Это дикая трава – она сильная и гибкая. Интересно, защитит ли его Изменение, если он упадет вниз, в самую гущу?

– Эй! – кричит он пилотам. – Заткнитесь!

Соображает, что должен был нажать кнопку и сказать в микрофон. Но кнопка, зараза, запала и не работает.

Ему надо вспомнить. Он делает усилие. Шрам-опояска начинает пульсировать. Лоб наливается болью. Воспоминания извлекаются и распаковываются.

Он думает о слитке Ай. Слиток его дочери идеален. Если бы она была усердна в учебе, он бы не волновался по поводу операции. Но Ай ленива и беспечна. Единственное, что у нее получается неплохо – помогать в Больничном крыле.

Снова мошкара копошится в ухе. Треск и далекая болтовня. Генассия нетерпеливо стучит по амбушюру. Треск тускнеет, становится переносимым.

Слитки – золото Созданий сплавленное с человеческой кровью, запечатанные особой печатью, благодаря которой их нельзя разрушить. Кровавые ритуалы профессору не по душе. Это так похоже на древнюю темную магию. На дремучее невежество, а он так его ненавидит. Генассия презрительно кривит лицо и привычно, в задумчивости, потирает шрам-опояску. Рука наталкивается на ремень наушников.

Он снова заставляет себя направлено вспоминать, а не разбредаться праздными мыслями. У него большие надежды на мальчишку – учится хорошо, все данные есть, слиток наследный высочайшего качества. Он думает о Принце, и улыбка всплывает на его лице. Имя-то у парня говорящее! Замок даст Башне принцепса.

***

Коптер выпускает его на верхней площадке Башни, Генассия выбегает из-под винтов и ныряет в люк, на лестницу, тоже по иронии, винтовую. Коптер тут же взмывает ввысь, как ужаленный. Он не может оставаться на Башне.

В руке у Генассии контейнер со слитками, каждый надежно закреплен в своем гнезде. Печати – как лица. Слиток Ай он несет в сумке под мышкой. Сумка незаметна под мантией.

Генассия в профессорской мантии, это не очень удобно. Особенно, когда он выпрыгивал из коптера, чуть не зацепился краем. Да и ветер, дурак, раздувает полы. Норовит накрыть голову подолом, как капюшоном. Но в башню нужно являться в рабочей одежде, при статусе и регалиях.

У подножия лестницы его ждет Измененный. Высокая голова, шея закована в поддерживающий воротник. Не принцепс, нет. Пожалуй, секондарий или трес. Он, молча, кланяется Генассии, не глубоко, лишь как дань вежливости, берет из его рук контейнер. Тут же Измененного перекашивает от тяжести. Слитков неожиданно много. Обычно привозят по два-три. Но, судя по весу, в этот раз не меньше десятка.

Генассия не называет его по имени. Ведь измененные из Хрустальной башни теряют свои имена. Они приобретают функции.

– Профессор Генассия, – говорит Измененный учтиво и показывает, что следовать нужно за ним, хотя Генассия прекрасно знает, куда надо идти. И это обращение по имени будто сразу унижает его, Генассию. Здесь он не крутой проф, а всего лишь посланник, посредник с контейнером слитков, курьер. Ведь он не может ответить Измененному тем же, он даже не понимает, какую функцию тот выполняет.

Они проходят в одну из секций Башни. По тому, что спускаться приходится недолго, Генассия понимает, что они высоко. Все секции похожи. Лестница буравит Башню насквозь. Вдоль прозрачных стен расположены кресла на расстоянии вытянутой руки. Мягкие удобные, подвижные вокруг своей оси, кресла, с подлокотниками и подголовниками специально под вытянутые головы измененных. В такое хочется сесть тут же, откинуть голову, расслабиться.

Он обращает внимание на голову Измененного, который его встречает. Его голова чиста, никаких париков или шляп. По ней бегут синие прожилки вен. Кожа нежная, просвечивает. Такие высокие головы только у измененных из Башни. Голова Генассии выглядит скромным холмом, по сравнению с величественной горой провожатого.

Измененный ставит контейнер возле одного из кресел. Садится. Отщелкивает застежки.

– Встаньте за моим креслом, профессор.

Генассия знает процедуру, но сейчас он замер, завис. Он никак не решит, стоит ли показывать слиток Ай. У нее еще есть время – месяц, два, может, полгода. И потом он обещал Сакуре, не делать операцию дочери, пока не будет уверен. Чего он робеет? Он уверен. Ай должна измениться, чтобы жить. Она не стихийная, нет. А значит трава может поглотить ее в любой момент, съесть разум, разрушить речь.