И Ай разжигает в памяти самые отвратительные воспоминания об ахо в больничном крыле и подбрасывает дровишек бесконечными образами Принца: вот его разлетающиеся волосы, вот его плутовская улыбка, поворот головы. Пусть сгорит и исчезнет.

А за несколько коридоров от нее, Принц яростно топает ногами, пытаясь сбить пламя, которое вдруг взвилось от кроссовок. Он осматривает пол, наверняка, наступил на бомбочку-горючку, подброшенную хулиганом. Но ни рваных ошметок, ни горького дыма от смеси, только воняет плавленой резиной подошв.

***

Это была трава, океан травы. Ее шевелящиеся голубоватые руки. Они качались, тянулись. Обвивали ноги, обнимали плечи.

Генассия просыпается, хватая ртом гнилой воздух. В его каморке-спальне нет окон, но к утру дождевая сырость просачивается сквозь стены, воздух тяжелеет, нависает над лицом вонючим пологом. Генассия машет руками, разгоняя застоявшийся воздух. Плохой сон. Противный. Во рту тот же гнилой привкус. Он сглатывает. Живот вздрагивает, подбирается. И тошнота подкатывает к горлу.

Он умывается. Вода течет мутными потоками меж пальцев – профессор смывает с лица сон. Он и не помнит, чтобы после изменения, ему снились приятные сны. Потому он взял за правило, после ужасных видений умываться мылом, и не каким-нибудь душистым, цветочным, а грубым, коричневым на маслах и едкой щелочи. Кожа чешется, сухая маска морщин стягивает лицо к вискам. Генассия самозабвенно трет и трет лицо жестким полотенцем, не забывая массировать шрам в верхней части лба – здесь больнее всего. Шрам – источник его злых видений.

Профессор Генассия не назвал бы свои сны кошмарами. В кошмарах предполагается сюжет или чудовища, погоня или схватка. Или ты входишь в пустой дом, который дрожит половицами, предвкушая добычу. Ничего этого доктор не видит во снах. Он видит размытые пятна, которые одновременно все и ничего конкретного. Весь сон он пытается их разгадать, но они ускользают и принимают еще более зловещий смысл. И это ощущение надвигающейся беды, терзает профессора Генассию каждую ночь. Пытку нельзя вытерпеть долго, потому он и спит так мало.

Но в этот раз была трава. Он запомнил. Океан травы.

Хвала науке, схемы армирования теперь таковы, что измененные не видят снов. Хоть от кошмаров они смогли избавить детей. Жаль, что его схему уже не исправить.

Отняв полотенце от лица, он слышит стрекот коптера, подлетающего к башне. Он не может его слышать через толщу стен, в его покоях нет окон. Он живет в самой сердцевине больничного крыла – кругом каменная кладка, не пропускающая шумы.

Но, моргнув, Генассия, видит пораненный коптер, с вмятиной на двери, он завис и готовится к посадке. А это означает – измененный, охотник, транслирует ему прибытие. Сколько раз Генассия просил их этого не делать! Шрам на лбу гневно наливается багрянцем и пульсирует. Но нет, каждый, вернувшийся с охоты, с гордостью, на подлете, демонстрирует ему свои подвиги.

Этот коптер не из ближайших Замков. Значит, что-то пошло не так, и они пытаются втюхать свой неликвидный товар не ему первому. Никто не захотел брать, вот они сюда и прилетели. Будто его Замок – мусоросборник гнилья!

Генассия раздраженно швыряет полотенце в умывальную чашу:

– Проклятые шавки!

Насаживает пенсне на нос, да так крепко, что причиняет самому себе боль.

Он не выходит на башню. Он ждет у подножия ржавой лестницы. Внутренним взором он видит, как из коптера достают носилки с привязанным к ним мешком человеческой формы. И первая его реакция – гнев. Приволокли раненого! А он возись с этим отребьем. Пусть бы подыхал в лесу. Расходный материал. Но потом видит золото. Оно течет и застывает каплями. Генассия настраивается на деловой лад. Может, и не такой уж неликвид. Золотая статуя – это третий по значимости трофей, который могут добыть охотники. Целая, не растоптанная – что само по себе чудо.

***

Статуя целая, но дрянная. Вопреки инструкциям, охотник не замер под золотом, а пытался переменить позу. И теперь его тело походит на винт с глубокой резьбой. А значит и в глубине он застыл или еще только застывает складками. Но его уже не распрямить.

Этого болвана не нарежешь, не сплавишь с кровью, не сделаешь тех слитков, что называют «наследными», с печатью. Единственное на что он годен – порошок не самого высокого качества, армировать низкородных, тех, кому не досталось наследства.

Верхний слой плотный, Генассия стучит костяшками пальцев по статуе – звучит. Звон глухой, низкий колоколец. У застывшего как надо, звон высокий, хрустальный.

– В лед его, пусть застынет.

Лед – единственный способ безопасно ускорить процесс. Так называют холодильную камеру, в которой холод подается со всех сторон непрерывно.

Это часа четыре. Четыре часа томительного безделья и ожидания. А все потому, что охотник не выполнил инструкции! На что он надеялся? Хотел сбежать из-под потока? Устраивался поудобнее? Профессор Генассия в гневе.

Помощник робко мнется рядом. Надо нести награду охотникам. Но Генассия не дает распоряжений. И сам не торопится в кабинет за золотом. Помощник уже сбегал на кухню и сложил в мешок большой судок риса, банку сине-зеленых пареных водорослей, контейнеры с ореховым протеином и три вареных яйца. Подумал и добавил две тонкие пластины сахара.

Обычно помощник выбегал на крышу, швырял мешок в сторону главаря и скрывался за дверью, чтобы не схлопотать, потому что начиналась драка. Так охотники делили награду.

– Пусть спустятся ко мне в кабинет.

– И яйцеголовый? – робко спрашивает помощник.

– И он.

Вообще-то, с этой охотничьей грязью принято на крыше разговаривать под стрекот коптера. Много не наговоришь. Наорешь – да. Выкрикнешь четкие указания. Но Генассия зовет их в кабинет. И они идут по узким коридорам Замка, стараясь не задевать стены грязными рукавами.

Служебные коридоры узкие, как кротовые ходы. Они пронизывают весь Замок насквозь. И можно быстро добраться из одной башни в другую. Не надо топать в обход по переходам и лестницам или выходить на улицу и огибать постройки.

– Сплошные убытки от вашего визита, – рычит Генассия.

– Ну, статую-то мы доставили, – вонючий воздух его бахвальства долетает до лица Генассии, он морщит нос. Профессор передергивает плечами от отвращения.

– Дрянная статуя!

Но главный все еще не верит, что награда им не достанется. Профессор принял охотничий трофей. Они облетели десяток Замков, нигде не захотели принять статую. Где-то говорили, что у них достаточно слитков. Где-то откровенно смеялись в лицо, едва постучав по золотой оболочке.

Хотя зачем тогда Генассия позвал их в кабинет? Всех, даже следопытов и загонщиков:

– Тварь никого не подпускала близко. Чудо, что она не раздавила статую.

Загонщики цокают языками, кивая друг другу на картину. На ней луноликий человек с круглым пучком волос на затылке приседает среди горы жесткой ткани, а в руках у него тонкий, кривой меч. Картина выглядит полинявшей, будто ее терли куском едкого мыла. А за картиной, в стене спрятан сейф.

Профессор Генассия прислоняется к столу, почти садится на него, для пущей устойчивости вцепляется пальцами в столешницу.

– Ну, расскажите мне о Создании.

Следопыты, загонщики и оставшийся в живых сборщик золота переглядываются. Никогда еще ни один замковый профессор не хотел знать подробности охоты. Они не знают, с чего начать, переминаются на месте. Начинают что-то лепетать.

– Вы ведь добыли статую не цивилизованным способом. Почти контрабандой. Это была дикая охота!

– Мы выследили их, – соглашается старший загонщик. – И не запрещено охотится на тварей в лесах. Это опасно, но не запрещено.

– Вы могли принести галлюциноз с собой. Откуда мне знать, что вы освободились от насланных иллюзий?

– Яйцеголовый нас проверил, – подает голос грязный, всклокоченный охотник.

– Я снял иллюзии, – подтверждает измененный, в подтверждение кивая своей высокой головой.

– Это был одиночный экземпляр или рядом было логово?

– Логово мы нашли, – внезапно обретает дар речи один из следопытов. – Но пустое. Все ушли, а эта тварь почему-то осталась.

– Разве так бывает? Разве они не стараются держаться вместе?

– Стараются. Потому мы и шли двумя отрядами. Думали, там толпа.

– А ты? – Генассия обращается к обладателю армированного мозга. – Что ты видел?

– Тварь насылала жуткий галлюциноз. Было тяжело пробиться. Она с неохотой открыла золотые глаза.

– И что? Что ты видел? – настойчиво требует Генассия.

На лысом вытянутом черепе яйцеголового выступают капли пота. Армированный не может при свидетелях напомнить профессору о том, что опасно пересказывать кошмары, насылаемые чудовищем. У охотников были щиты. Они ничего не видели, лишь чувствовали оцепенение в теле и ощущали некоторую муть в головах, может, тошноту. Но он-то видел, впускал в себя, чтобы из этих кошмаров, слепить образ, который даст команду чудовищу: «Прозрей! Открой глаза!»

– Дерево, – говорит он, чудовищно хрипя. Так велика его неохота выдавать тайны. – Вихрь цветов. Это был глубокий слой. Я использовал его для создания команды, – и тут тон яйцеголового меняется, и речь ускоряется. – А поверх – смерч с семенами травы, семена прорастали с бешеной скоростью не только в земле или в зданиях, но и в людях, – скороговоркой торопится он, и Генассия понимает, что тот врет. Врет, работает на охотников, чтобы они не теряли страха.

Конечно, кого напугает цветущее дерево? Охотники за щитами никогда не нюхали истинных видений. Они не знают, чем сопровождаются иллюзии.

– А потом?

– В нее ударила молния. Молния, вынырнувшая из-под воронки смерча. Обугленные ветви, мертвый ствол.

Генассия велит им выйти и обождать в коридоре. Охотники выходят, оставляя грязные следы на полу.

Он отпускает спину, та падает крючком. Сгорбленный и несчастный он сидит на краю стола.

Нет больше сакуры. Ни одной не найдешь на обжитых или диких территориях. Хотя, конечно, не все леса рискуют исследовать, там правят Создания. Охотники ходят по краю, редко забираются в чащу. А вдруг, где-нибудь там, в дремучих глубинах расступается лес и на поляне, пронизанной солнцем, цветет она, сакура. Такая невзрачная без своих украшений, цветов.

Кривые ветви-руки.

Тощий ствол.

Недоразумение.

Крона – переплетение веток.

Хаос, нарушение порядка.

Стихия.

Это было ему послание. Обугленное дерево. Мертвое. Создания помнят, они его не простили. Потому он и не отправил восвояси убогую делегацию. Потому их и не приняли ни в одном из Замков, куда они заворачивали пристроить добычу. Вернее, не так. Сначала принял, потом получил послание. Обычная инверсия для измененных. Для обычных людей выглядит как магия или дар предвидения. Но мозг измененных работает так быстро, и на таких частотах, что сам владелец не в курсе, что и зачем он делает, лишь постфактум понимает, к чему все было. Измененные учатся доверять своему мозгу.

А их яйцеголовый был слишком измотан, чтобы принимать верные решения, а когда чуть отошел, то нюхом почуял, куда надо лететь, и отдал команду.

Генассия отлепляется от стола, стряхивает с рук опилки, он искрошил край, так вцеплялся пальцами. Столешница – не из массива, разумеется, опилки, спрессованные между пластинами пластика. Надави – полезет труха. Она и лезет.

Генассия открывает сейф, отодвигает в сторону наследный слиток Ай в прозрачном футляре, вопреки правилам он хранит его в своем личном сейфе, а не в хранилище. Отсчитывает в мешок денег. Чуть больше, чем обычно. Но не столько, сколько полагается за человеческую статую. Недостойный экземпляр. Выходя из кабинета, сует мешок на завязках главарю. Тот подхватывает толстенького, звонкого.

– Ух, даже пахнет золотом!