После 11 с Юркой прячемся по разным закоулкам, за дверьми, в каморке, затем до 2 часов ночи пишем – Юрка пишет о совести, основываясь на стремлении к равновесию. Когда я начинаю говорить, излагая свою аналогию законов Ньютона и жизни, он сияет.

Вспомнил, как остолопы с нашего этажа устроили бокс. Вот двое смеются, надевают перчатки и начинают. В глазах их уже злоба, лица перекошены, и они жестоко бьют друг друга, желая, по-видимому, убить. Время от времени они только они только скривятся в жалком подобии улыбки: вот мол, спортивная честная мужественная борьба, и я очень мужественен, и вот улыбаюсь своему противнику; они дружески хлопают друг друга по плечу, но вот нанесён первый жестокий удар, морда ударенного становится зверской и злобной, и он, чуть не плача, налетает на противника и изо всей бьёт, промахивается, вкладывая в удары всю ярость. А вокруг стоят остолопы и жадно, с улыбками понимающими, потом будут ещё и подкалывать: «Что, Лёня, видели мы, как ты перекорёжился». А Лёня будет говорить: «Да что я, я ничего, это он разошёлся и очковал, и корёжился». Мне стало невыносимо противно, и я ушёл побыстрее.

Почему же им так приятно смотреть, как двое ненавидят и бьют друг друга?

С Юркой сидим до двух ночи, почти заканчиваю, уходим. На этаже страшно. Плюхаюсь и засыпаю.

Двадцать второе апреля. Четверг.

После обеда начинаю собираться к отъезду, необходимо купить билет на самолёт. В 15:30 общешкольное комсомольское собрание, но это меня нисколько не волнует. Я не задумываюсь о «долге». Я беру свои 14 рублей и прихожу на остановку 77 автобуса (т.е. на ту остановку, где он останавливался раньше, но я этого не знаю).

Долго жду. Внезапно приходит № 16. Начинается «настойчиада». Антон Настойч, изображенный Робертом Шекли! Сегодня я побывал в твоей шкуре.

Я рассеянно смотрю на автобус, вдруг замечаю на его доске с надписями: «Метро Кунцевская». Я прыгаю в автобус, двери закрываются, и мне зажимает ногу и руки. Шофёр открывает дверь, я, смущённый захожу и отрываю билет. Еду и вдруг понимаю, что автобус мог оставить остановку метро уже позади. Мы едем в глушь, вряд ли там есть станция. На следующей остановке слезаю и делаю вид, что иду вглубь посёлка (надо показать, что всё в порядке). Как только автобус отъезжает, возвращаюсь на остановку. Подъезжает 104. Я уже порядком смущён таким началом и думаю: «Теперь мне должно крупно повезти, либо неприятности потянутся чередой». В сердце возникает боль. Так. Давненько не было этого, с самых каникул. Невозможно дышать полной грудью. Я как-то съёживаюсь и делаю мелкие-мелкие вдохи. Проезжаем интернат, едем довольно долго, сердце не отпускает. За окном – дождь. Внезапно понимаю, что забыл квитанции на костюм. Это меня уже не удивляет, только ещё больше пригибает. Нечто вроде испуга: что это со мной? В восприятие врываются настороженность и какая-то придавленность. Я уверовал в свою несчастную звезду и спокойно проклинаю всё на свете. Слезаю на какой-то развилке, в лесу. Осматриваюсь. Через широкую дорогу – наземный переход. Я вижу на той стороне остановку «А». Долго пережидаю машины, перехожу, но в голове остаётся подозрение: что-то это не та дорога, не ведёт обратно. Подходя к «А», замечаю вдали остановку «Б». Так и есть! Опять невезение. Как я не заметил «Б»? Перехожу дорогу, иду к «Б», оказывается, что на этой остановке нет нужных мне номеров. Господи! Я же был рядом с «А», надо было посмотреть номера проходящих автобусов! Возвращаюсь, перехожу дорогу в третий раз, машины идут потоком, я удивляюсь, что ещё не раздавлен. Но и тут из под моего носа уходит 77, и я сажусь в 157. Покупаю третий билет. Иду к интернату, сердце болит, я совершенно потрясён происходящим. Мироощущение ужасное. Подхожу к интернату в 15:30. Опасно! Могут поймать. Придётся действовать по индейски. Вхожу, пробегаю в комнату, никто не останавливает. Беру квитанции, благополучно миную холл и выхожу на улицу. Облегченно вздыхаю: «Всё. Теперь надо сбросить с себя это наваждение. И всё будет отлично.» Тут понимаю, что забыл паспорт и справку от школы. Надо бы радоваться, что вспомнил не у кассы, но я снова брошен в ад! Возвращаюсь, беру паспорт и выхожу снова мимо толпящихся преподавателей, когда у меня замирает сердце. На улице сталкиваюсь с директором и Гусаком. Они не обращают на меня внимания, а я уже считал себя погибшим.

Иду к автобусу, и вдруг меня словно бьет током. Боже мой!!! 22 апреля! Комсомольское собрание, а я еду за каким-то костюмом. Я убит наповал. Тут уж настроение такое, что хоть вешайся. Я медленно иду к остановке, часто оглядываясь на интернат. Внезапно сердце перестаёт болеть. «Спасибо, сердце, хоть ты со мной». Я испугался и боли в связи с таким днём, всё было в чёрных тонах, я уже видел себя умирающим от инфаркта. Воображение подбросило картину смерти от боли. Пугался также неизбежного склероза. Еду, и меня гложут «угрызения совести» – да, она всё-таки есть! Я мучительно переживаю свой поступок. Вот о чём говорил Лысенко – личная стратегия лжи и изворачивания. «Разумные» мысли отвергаются. Я жажду покарания! В то же время что-то против этого. Сцены: изгнание из комсомола. Я веду себя по-разному. Первый вариант: я разражаюсь речью о падении всего комсомола, не искренней, ибо я так сейчас не думаю, а как-то просто ради самоутверждения, и это катастрофа, потому что я говорю не искренне. Второй вариант: я рассказываю об этом поступке и говорю: «Я сам себя уже достаточно покарал, покарайте меня». Этот вариант фальшив. Всё, что я пытаюсь говорить, всё что-то не то. Я не понимаю, что творится во мне, я не понимаю себя: кто я? Дрянное создание с сухой логикой? Я плох до мозга костей, я понял – я плохой человек! Так утверждает всё во мне, и что, и что-то одно только сопротивляется, так что я не могу считать верным и это. Все версии неправомерны, неправильны, все слова – фальшь, я не понимаю себя!!! Ни одно оправдание и ни одно обвинение неверны! Я потрясён, измучен и начинаю гнать всё это прочь, отталкивать, ибо это какое-то страшное завихрение, так человек не может – оказаться в полном тупике, повиснуть в воздухе. Всё.

Я еду в метро и не могу смотреть никуда, всё это не для меня, я… чудовище! Непонятное и плохое чудовище, плохое из-за непонятности, во-первых, и во-вторых, потому что плохое.

Иду к трансагенству и благополучно покупаю билет. Даже не вспомнил такую дорогую мне сцену: в трансагентстве перед зимними каникулами. (Всё забыто!)

До 20 часов ещё уйма времени, и я иду в Дом книги, и покупаю «Лекции по истории КПСС» и «Моделирование психических процессов». Опять же, на эти две книги пошло четыре чека, и я перед глазами публики имел неприятнейший для моей мнительности разговор с кассиршей. Вконец этим снова испуганный и потерявший веру в себя, ухожу и еду на «Проспект Маркса». Прихожу к ателье и вижу: окна закрыты и висит табличка – до 18 часов. Боже, ещё одно! И тут мне везёт (относительно), я случайно дёргаю дверь, она открыта.

Захожу, входит тётя, я примеряю брюки, и обещают пиджак сделать к завтра.

Опять зашёл в книжный, и там долго думаю над покупкой книги «Психология и кибернетика» Пушкина. Не беру. «Я не читаю эти книги, зачем же покупаю?» Жалко денег, потому что они не мои. Если бы я мог распоряжаться ими совершенно свободно!

(В Доме книги посмотрел ужасную книгу «Психиатрия», которая привела меня в полуобморочное состояние. Сифилис мозга – бррр! Вдруг я попаду в это, мне ведь нужно совершенно другое! Да и вообще, нужно ли что-нибудь мне?! Я чувствую нежелание и бессилие заниматься чем угодно и даже нечто вроде отвращения к мыслительным процессам.)

Меня истощила, по-видимому, цепь событий. Однако к интернату подъезжаю немного в лучшем состоянии. Мозг, по-видимому, не может долго находиться в таком состоянии, действуют какие-то защитные механизмы. Когда иду на ужин, знакомая атмосфера совсем успокаивает меня. Ужинаем, я говорю с Алюшиным и ругаю себя, он говорит, что собрание – это ерунда, и мне, хоть я и не принимаю это, становится легче.

(Я всю дорогу искал «соучастников преступления», я жаждал знать, что хотя бы один человек из рядом находившихся, хотя бы один раз в жизни тоже свершал плохой поступок. Я чувствовал, что тогда мне было бы легче).

Иду домой, как будто бы всё в порядке, светопреставления нет, и я удивляюсь (не мысленно, а подспудно, чувственно), что всё по-прежнему, что я не отвергнут как-то всем этим. И во мне сидит ощущение, что я каким-то образом уже должен быть отделен от этого, что всё должно измениться неузнаваемо (не внешне, а вообще, не знаю как, но измениться) и эта прежнесть сначала больно бьёт меня по нервам, а затем я как-то вливаюсь в привычное русло.

Идём на дежурство. ЮГ говорит о дежурстве, раздаёт фотографии. Сумкин уголовник. Все остальные получились хорошо. Все красивее, чем на самом деле. Я подчищен, сам не знаю, почему, прыща вроде у меня было. Но фотография ничего.

Когда подходил к интернату, взглянул на светящиеся окна, у вдруг как-бы увидел в черноте ночи эти три окна и себя сидящим над книгой, свой силуэт в этих окнах в два часа ночи и стало почему-то очень грустно.

Юрка взял второе место за сочинение. Я получил похвальный отзыв на олимпиаде физфака.

В этот день я лёг рано. Конь (Золотовицкий) мастерски придушивал нас, придумал новое развлечение. Мельтеша в темноте холодными прямыми руками, трясясь и повизгивая, он начинает хватать за шею. Мне это неприятно и довольно страшно в темноте. Коле дьявольски нравится, он просит: «Придуши», и хохочет. Я отворачиваюсь к стене, подталкиваю одеяло со всех сторон и схватываю его у шеи руками (чтобы Конь не залез), притворяюсь спящим. Конь гуманен. Так я и засыпаю.

Двадцать третье апреля. Пятница.

История. 2 урока. Полнейший срыв. Пуцато: «Кто не сделал конспекта речи Косыгина на XXIII съезде?». Лес рук. Лицо Пуцато становится словно маска, и он спокойно-спокойно говорит: «Так. Мне это надоело». Берёт журнал и поимённо спрашивает всех. Козич один не получает 2, феномен! Пуцато, видимо сильно переживает. Лицо мрачное. Я сопереживаю. Пуцато начинает нас ругать. Но такой уж он человек, скоро всё это переходит в довольно игривый разговор с несколькими личностями. Всем всё ясно – Пуцато тоже виноват в наших «успехах» в истории. Он, по-видимому, искренне считает, что виноваты только мы. Грозит наказать одного-двух человек, не допустить до экзаменов. Дима делает меланхолически глупую морду и говорит: «Ну и что, зачем это? Испортите жизнь человеку». Пуцато принимается разглагольствовать: «Надо раз стегануть, тогда будет помнить» и т.п. в этом духе. Пуцато уж вообще нетактично и ставя себя в дурацкое положение говорит только о нашей виновности. Тем не менее под конец разговор приятен, мне жаль Пуцато; что он теперь будет делать с этими колонками двоек, ведь это явное свидетельство против него! Я всё время ощущал… стыд?.. тревогу?.. Некое абстрактное отрицательное чувство, которому нет названия. И стыд, и тревогу за будущее, и спокойное отчаяние от полного незнания истории. Для этих ребят всё не так уж и плохо: подумаешь, история! А бы 3! Так проходят все 2 урока. (Да, Пуцато ещё восхвалял Грибко.) Под конец Пуцато говорит: зачёты такого-то числа. В самом конце Пуцато радует нас вестью: сегодня пойдём в детсад, шефствовать. Грядки сажать. Боже ты мой! А ателье?

Математика. 4 урока. Пишем контрольную, три задачи решаю быстро, на задаче по стереометрии застреваю, и думаю над ней, в отчаянии ломая руки, полтора часа. Но нет. Мозг застопорен проклятой неуверенностью, я так и ухожу на обед. После этой контрольной настроение совсем упало: вполне могу завалить даже математику на психофаке, э это основной мой козырь.

После обеда одеваю куртку и свитер, иду в холл. Там ЮГ и Пуцато. Я немного запоздало здороваюсь с ЮГ, она говорит: «Хорошо хоть один поздоровался», губы дрожат.

Выходим во двор. ЮГ: «Зачем ты это придумал? Погода ужасная». Пуцато: «Я что ли? Трифоныч». Он в зелёном плаще и шляпе, смешной. Идем к остановке 77. Снег падает мелкими хлопьями. Куртка без замка развевается на мне. Сзади идёт красивая девочка. Залезаем в автобус, Пуцато отрывает 4 билета. Нас человек 15.

Едем вниз по улице, мимо панельных домов. Обгоняем группу, предводительствуемую Грибко. Кривляемся из окон. Детсад. Идём мимо забора, входим в калитку. У главного входа очень здорово, красивая площадка. Греемся в холле со стеклянной стеной, Харламов «бьёт» Сумкина. Тот отмахивается. Идем к сараю, берем лопаты и вдоль забора – пошёл! Обрабатываем деревья. Земля мягкая, я старательно сооружаю вокруг каждого дерева нечто вроде клумбы. Я разогреваюсь, устаю. Половина четвёртого. Всё чаще останавливаюсь, потягиваюсь. Возникла мысль: «Все люди рождаются, чтобы быть высшими существами, каждый – потенциальный интеллектуал. У одних развита приспособляемость, у других нет. Первые становятся «практичными людьми», «хозяевами». У вторых два пути – гибель либо гений». Копаю и копаю. Васильев и Ко курят за сарайчиком. Качаются на качелях. Здесь полно аттракционов. Мне думается: «Вам здесь хорошо, маленькие ребятки. И будет всё лучше и лучше». Ищу Колёсина (договорились уйти с ним). Нахожу, он обделывает землёй цветочную клумбу. Относим лопаты к сарайчику, Пуцато к нашему удивлению легко отпускает нас. Автобуса не ждем, топаем мимо длинного и высокого доскоподобного дома. 10 этажей! Красивое здание. Стоит накрытый брезентом безкапотный москвич. Догоняем автобус и прыгаем в него. Михеев с отмороженным ухом не прыгает.

Собираюсь ехать за костюмом. Я в пальто, холод мне не страшен. Автобус 157, Кутузка, метро, улица Горького, ателье. Закройщик выносит костюм, который мне очень нравится. Захожу в книжный магазин покупаю «Русскую речь». Съедаю пломбир, в метро ещё один пломбир, размякший.

Перед сном я лёжа читаю Беляева «Над бездной». Выключается и включается свет, и я читаю Стругацких «Пришельцы».

Андрей, бросив мячом, сделал аккуратную трещину на стекле.

Двадцать четвёртое апреля. Суббота.

День отъезда на каникулы.

С утра начинается побоище подушками. Юрка уже разобрал свою постель, его подушка и постель оголены. Подушки летают, большинство попадают на Колю и Шурика. Первый ворчит, второй отбивается.

Литература. Лысенко просит сдать сочинения и со вздохом опускается, когда ему отвечает дружное молчание. Он говорит: сдавайте тетради. Многие идут за тетрадями, я за сочинением. Тетрадь не сдам, она мне нужна.

Лысенко выбирает наугад и читает отрывки из тетради Шишкова, мы хохочем до упаду. Начинает проверять Колину тетрадь. Коля: «Что, набредил я?». Лысенко: «Продолжайте так бредить, может получится что-нибудь оригинальное. Интересный взгляд на вещи. Интуитивный, но всё же. Мне надо посмотреть ваше сочинение.» Коля развалился и сияет интеллектуальной улыбкой, посмеивается. Звонок. Я сдаю сочинение. Меня всё ещё не оставила зависть и удивление. «О чём ты там писал?» Но Коля ведет себя нехорошо, доволен, и пытается самоуничтожиться. «Старая идея на новый лад. В мире нет насилия». Макс: «Что такое насилие?» Вот отлично, молодец Макс! Но мне некогда, ухожу.

Итак, сначала зависть и удивление: как же так, этот… (ну скажем, дурак) что-то интересное написал, и даже интересное для Лысенко. Но постепенно что-то во мне всё переворачивает вверх ногами: я даже рад. Ну если Коля пишет что-то интересное для Лысенко, тогда уж я напишу ого-го!

Иду домой, тут вспоминаю. «Это не про то ли, что животные не уничтожают друг друга? Тогда это несусветный болванизм. В самом деле, нет нигде никакого насилия, нет нигде табуретов, есть только существование материи, а мы наклеиваем на явления ярлычки и вкладываем в эти ярлычки определённый смысл. И если есть ярлык «насилие», то есть и его смысл, так что всё это ерунда на постном масле.»