Дома собираюсь, долго не могу решить, брать костюм или нет, а время идёт, я злюсь. Наконец решаю не брать. Одеваюсь, иду вниз. В холле за столом завуч. «Куда?» «Домой». «Почему?» «Рейс». «А завтра?» Молчание. «Выговор обеспечен.» «Хорошо.» «Хорошо?!» Записывает. «До свидания.» Ни звука в ответ, возмущенная физиономия.

Господи! Выговорами пугать вздумали. Как будто без ваших мелочных дел… (тут явно не то начало).

Я выхожу на воздух, и нет во мне ни грамма радости, а наоборот тяжесть какая-то на душе. Как же так? Словно и не в Сыктывкар, а на каторгу. Почему такое ужасное мироощущение? И вдруг, молнией: «Я одинок! Я одинок, одинок и всегда был и буду одинок.» Я в тоске оглядываюсь, гляжу на интернат, в глазах слёзы. «Когда же началась полоса этого одиночества?» «Целая страна для меня пустыня». «Я всегда был одинок, и потому с такой болью и жалостью к себе прошлому вспоминаю нём. В настоящем легче выдерживать это одиночество, когда же смотришь назад, становится невыносимо тоскливо». «И все, может, также одиноки, только некоторые (большинство) не замечают этого, потому что не осознают себя.» Какое тяжёлое чувство!

Автобус. Я долго с пересадками еду, наконец, станция метро «Аэропорт». Сколько с ней связано хороших воспоминаний! Значит, была она, радость, стремление домой? Но и тогда я почему-то побаивался дома, и сейчас побаиваюсь Сыктывкара.

Мне повезло. Сажусь в автобус, и через пять минут он отправляется. Едем по Москве, внезапно начинается ужас. Входят женщины, и я оказываюсь в ужасном положении. Надо встать, потому что пассажир справа своими ногами всё загородил, и я не могу встать, не перелезая через его ноги. Я мысленно проклинаю его, но он не встаёт, и я всю дорогу чувствую отвратительно. Тут же думаю: «Почему это, почему принято уступать женщинам место, почему я не остаюсь в полном спокойствии?» Почему я не могу перелезть через ноги этого субъекта?

В Домодедово сдаю багаж, покупаю «Знание – сила», «Правду», мороженное за 28 копеек. Затем записную книжку, набор авторучек для Таньки. Временами накатывают краткие волны радости и предвкушения. Посадка 1279. Идем к самолёту, и я совершенно неожиданно для себя рвусь вперёд, скорее занять место. И я какой-то сухой, неулыбчивый и это меня вдруг пугает. Весь в себе и наружу почти не смотрю. Картина: я стал плохим человеком и понимаю это.

(Ещё и потому тоска, что будущее совершенно неясно. Куда идти – физика, психология?)

Сколько уже раз это было! Самолет долго ползёт по полю, наконец разбег, меня вдавливает в кресло, земля стремительно уносится назад и вниз. Я смотрю в иллюминатор, хоть он и запотел, грязный. Поблёскивают озёрца, реки. Входим в облака, трясёт. Небольшая воздушная яма. Преемственность земли сейчас не увидать, как было летом. А тогда один клочок земли плавно переходил в другой, можно было проследить всю поверхность земли от Москвы до Краснодара. А как здорово было садиться в жёлто-зеленое Краснодарское лето; я пролетал над местами, где прошла большая часть жизни. Внизу – аэропортовская дорога, сады, поля; и самолет парит этим великолепием. А затем – теплынь шум и деревьев на площади. Что будет сейчас?

Проходит час, полтора, и мы снижаемся. Внизу – тайга, снег! Мы очутились вдруг над царством зимы. Самолёт начинает кружить над Сыктывкаром. Вычегда, Сысола, серые домишки внизу, прилепившиеся у берега реки. Спускаемся, летим над рекой, внизу проносится что-то вроде деревни с огородами, грязными улицами, кучами тающего снега. Трясёмся на взлётной полосе. Развороты, повороты. Я выхожу, тут же беру багаж и иду в здание вокзала. Там освобождаю руки и карманы от печатных изданий, сажусь на автобус, идущий к железнодорожному вокзалу, и еду по Сыктывкару. Справа проплывает кинотеатр, я провожаю кинотеатр «Октябрь», я провожаю его глазами, желая продлить свидание с ним. Петляем по городу, машин почти нет, узенькие после Москвы улочки, грязь, снег. На улице Маркса схожу. Двигаюсь мимо пятиэтажных домов, по знакомой улице. Вхожу во двор мимо лыжбазы, поднимаюсь на второй этаж, звоню.

Танька открывает и долго прыгает. Бабушка чмокает меня в щёку. Раздеваюсь, бабушка достаёт домашние тапки. Путаемся со временем, я говорю: «Шестой час», они – «Седьмой». Наконец понимаем, что время здесь отличается от московского.

Ужинаем, макароны с колбасой, молоко, чай. Затем смотрим телевизор, кинофильм «День да ночь». Это хорошо. Вместе с нами – старушка с первого этажа, Ульяна Ивановна, сморщенная, я почему-то желаю, чтобы она ушла. Затем «Время». Космонавты в порядке.

(Утром, 23 апреля разлетелась радостнейшая весть: «Союз-10», «Салют». Я бешено радовался. В «Салют», правда, не верил. Только в аэропорту, в газете увидел: «Салют». Отлично!)

Укладывается спать Танюха. (Я подарил ей набор авторучек и блокнот, она радовалась).

Я долго выбираю, что бы почитать, наконец беру II том Джерома и перечитываю рассказы о привидениях. Когда все утихают, я выхожу, гашу свет, открываю форточку на кухне и закрываю дверь. Я укладываюсь на диване (Танюха на раскладушке) и быстро засыпаю.

Двадцать пятое апреля. Воскресенье.

Просыпаюсь в половине десятого, и хочется спать ещё. Но встаю, умываюсь ледяной водой (стынут руки). Завтракаем, убираем со стола, Танюха начинает учить уроки, а я достаю Грибоедова. Заглядываю в письма, интересное письмо к Нине, душке. Расцеловал её он, однако!

Начинаю «Горе от ума», сначала просто так, потом своим методом, кратко записывая содержание в тетрадь. Но не очень то дело идёт.

Танька буянит, трубит, кричит. Проверяю её задание по математике, наляпала ошибок. Пытаюсь рассказывать про алгебру, но ей неинтересно. К бабушке приходит Ульяна Ивановна, они уходят на кладбище, а Танюха в библиотеку.

Я один. Смотрю альбомы с фотографиями, интересно и грустно. Мама, молодая и красивая, совсем девчонка. Тётя Элида удивительно симпатичная. Что с вами стало сейчас! И все люди так. Дед совсем ещё юный, (я удивительно похож на него) красивый. Бабушка – совсем красавица. О людях можно писать только с грустью, они все прощаются с юностью, и это трагедия.

Снова возникает мысль написать роман о жизни людей, о целой человеческой ветви, трёх-четырех поколениях.

Смотрю рисунки мамы в 40-х годах, свои рисунки во втором классе (как я здорово рисовал)! Снова читаю «Горе от ума». Возвращается бабушка, обедаем. Капуста с сахаром и подсолнечным маслом очень вкусна. Незаметно подкрадывается 4 часа.

Я внезапно нахожу «Основы общей психологии» Рубинштейна, читаю, интересно. Тревога иногда поступает: как найти время для всех этих истории и литературы?

6 часов вечера. КВН. Неинтересный.

Жду, что скажут о «Союзе-10», который уже сел, но ничего интересного. Елисеев на прессконференции сказал: «Салют» как большой вокзал.

Танюха ложится, ей скучно, я её немного подбадриваю.

Пишу дневник в надежде закончить всё ещё сегодня. Но к часу почти ничего не сделано. Придётся и завтра ещё тратить время. Время, время! Может не писать дневник? Бросить на время? Нет уж, дудки! Но я устал. Растягиваюсь на диване, укутываюсь одеялом и засыпаю.

Смотрел свои тетради за 4 класс, как интересно. От января до мая – все! Но и грусть меня терзала. Хотел сразу же написать под этим чувством, но получился бы вопль о детстве.

Я почти всё забыл о 4 классе. Смотрел на фотографии, на лица ребят, только ту чёрненькую девчонку вспомнил. Даже себя не узнал.

Танька принесла «Пеппи Длинный чулок». Под вечер я вспомнил о «Томе Сойере».

Двадцать шестое апреля 26.04. Понедельник.

Опять в половине десятого хочется спать. Бабушка стаскивает одеяло с Танюхи, та с меня. Встаю, чищу зубы, умываюсь. Едим гречневую кашу с колбасой, убираем стол.

Читаю Грибоедова. Смотрю предисловие Орлова, оно меня не слишком заинтересовывает. Переписываю основные даты жизни Грибоедова, и доволен.

Обедаем. Щи довольно безвкусные, консервные. Вволю напиваюсь молока. Танька и бабушка уходят, я начинаю читать Мопассана. «Прочитываю» 4 тома, дрожа от возбуждения. Бабушка приносит рыбу. Уходит. Я снова читаю, и так прочитываю все 12 томов.

Читаю Грибоедова, под впечатлением читки Мопассана. Словно всё совершило перемену, какая-то метаморфоза. Возвращается бабушка, идет за хлебом. Потом и Танюха. Я начинаю читать своим методом «Бориса Годунова». Читаю весь вечер, ужинаем. Телепередач нет, ремонт на телецентре. Читаю и читаю. Взглянув на часы, вижу, что уже 10 вечера. Танюха гуляла на улице, принесла мне сахарного петуха, то есть снегурочку. Вкусно. Она не жадина, молодец. Надо купить ей как-нибудь что-то вкусное. И оставить рубля 3. Укладываем Танюху.

Я в кухне читаю «Бориса», и быстро заканчиваю. Фи, как неинтересно! «Что-то я не понял юмора», – так бы сказал Максимов. Надо почитать историю, что-то там на самом деле было? Что же Пушкин хотел этим сказать, где во всём этом смысл? А может это «мой метод» не дал мне влиться в повествование, жить произведения? Проклятье, я всё время смотрел на страницы. Опять же, от несвободы.

Танька легла и сказала: «Хорошо тебе, можно читать до 12». Я сказал совершенно искренне: «Хорошо тебе, можешь ложиться, когда хочешь». И пошел на кухню.

Там дочитал «Бориса». После этого достал мою хорошую книгу – старую потрёпанную книгу Марка Твена, и начал читать Тома Сойера. О, Томас! Почему перед глазами стоит тот субчик из кино?! И я читаю невнимательно, неискренно. Откладываю книгу и с грустью укладываюсь. Жужжит холодильник, потом тихо. Темно. Сыктывкар. Как грустно, что всё прошло!

Двадцать седьмое апреля. Вторник.

В 10 просыпаюсь. Раскладушки нет. Меня не будили. Танюха что-то читает, говорит: «Спи, спи». Я начинаю помаленьку вставать. Убираю постель. На кухне ем вчерашнюю гречневую кашу с яйцом и молоком. Затем бабушка говорит: «Надо вынести и вытряхнуть половики».

С Танюхой выносим. Дует ужасающий ветер, у меня коченеют руки. Вешаем ковёр на доску, начинаем выбивать, отряхивать метёлкой. Выходит бабушка, смеётся: «Не так повесили». Ветер рвёт, сбрасывает ковёр, руки закоченели окончательно. Бабушка смеется: «Ну, пошли, в другой раз доделаем». Уходим. «Ну, что, попробовал Сыктывкарского апреля?» Я смеюсь. Я в дедовой фуфайке и бабушкиной шапке.

Дома тепло. За окном ветер, летают бумаги, потом начинает падать снег. Я делаю Танюхе замок-молнию на её платье, бабушка моет пол. Потом починяю пылесос, но он не починяется; разматываю и заматываю два разрыва. Один отлично сделан соседом Колеговым, другой отвратительно в мастерской. Вывинчиваю несколько винтов, но ничего не помогает.

Обед. Танюха с Мариной уходят в школу, я читаю газету. В газете – объявления о работе; о смерти какого-то товарища. Маленький северный город. Люди работают. Господи! Я представил, что я тоже иду по объявлению искать работу, где-нибудь на ремонтном заводе, живу в общежитии, каждый день прихожу, холодно. Так живут многие люди, изо дня в день, неустроенно, одиноко. А может, всё не так? Ведь действительность всегда оказывается не такой, как как её представляешь. Вот это интересно – как человек представляет себе своё будущее и как оно приходит на самом деле.

Читаю «Маскарад». Что за чушь, всё время кажется. Надо же, написать такую пошлую ерунду. Ещё похуже «Бориса Годунова». Только в конце меня охватывает какое-то чувство, я немного слился с Арбениным, и сочувствовал ему, жил его жизнью. Бывает ли такое в самом деле? Н-да, человек… Вот тебе и любовь. Реально ли то, что описано? Я сомневаюсь. Впрочем, по себе не суди, это сейчас все понимают. А как же не судить по себе? Человек всегда всё через себя преломляет, иначе и невозможно.

Итак, читаю «Маскарад». Бабушка тоже читает. Приходит Танюха, ужинаем жареной картошкой. Затем Танюха и бабушка смотрят «Русалку». Я мечтаю, чтобы «Русалка» поскорее кончилась. Какая-то преклонных годов тётя гримасничает и кривит рот в пении, играя Наташу. Конец. Тут же подходит «Время».

О предвыборной кампании, о выдвижении Брежнева, Подгорного и Косыгина в депутаты ВС РСФСР. Ничего интересного. Затем начинается Кинопанорама, показывают отрывок из «Освобождения», фрицы хотят взять в плен санитарку. Выключаю, ибо Таньке надо спать. Она расположилась в раскладушке. Немного говорим, она просит что-нибудь рассказать. Я говорю: «Задавай вопросы». Она спрашивает: «Какая машина самая мощная?» «Американская», – говорю, и так далее.

Иду на кухню с Рубинштейном. Интересно, я поглощен чтением, увлекаюсь. Но… о системе, теории человека речи нет. Однако, даже так вот, отдельные наблюдения и гипотезы интересны.

Наконец я узнал, что такое гений. Когда-то у меня было представление, что гений – это нечто сверхчеловеческое, что гениев нет, и я был удивлён, что часто говорят: гений. А когда впервые прочёл «Такой-то человек – гений», то восторгался – значит есть один. Потом я отождествил гения с одарённостью. Теперь ясно, гений – создающий принципиально новое. Ложился спать и копался в себе – гений ли я, не гений ли. Ведь хочется создать новое произведение искусства, то от хотения до осуществления…

И что это за принцип? Я задумался, стал перебирать каналы информации, пришёл к обонянию и рассмешил себя. Почему бы и нет вообще-то?

Двадцать восьмое апреля. Среда.

Сегодня встал в 9. Завтракаем, вкуснейшая жареная картошка и рыба зубатка. Молоко я пью здесь нещадно.

Включаю радио, никаких новостей о новом полёте, включаю тихо-тихо телевизор, надеясь, что Москва встречает космонавтов. Вспоминаю 8 класс, встречу «Союзов» 4 и 5, моё напряжённое тогдашнее состояние, и счастливейший этот день. Ничего такого.

А за окном валит снег, белым-бело, хоть термометр и чуть выше нуля. Роюсь в книгах, вытаскиваю Гоголя и начинаю читать «Ревизора», без конспекта. Боже, как приятно, нормальное человеческое чтение, увлекаюсь и наслаждаюсь. Не дурак ли я, что с конспектом читал «Годунова»? Не прочитать ли ещё раз? А то ведь никаких чувств и мыслей.

Обедаем. Суп с мясом и молоко, я его полюбил, да и то верно, что полезно человеку, то и нравится.

Танька уходит в школу, а мы с бабушкой смотрим телевизор, «Чайка». Я временами отрываюсь и читаю биографию Гоголя, интересно. О его последних днях, о детстве, об артистизме, о пробивании пути наверх. Меня охватывает давно забытое чувство, такое, как когда читал Фицджеральда. Что это за чувство? Желание стать писателем, писать, вера в свои силы, открытость души, восторг, какое-то радостное и гордое собой мироощущение, счастье, покой души.

Гоголь молодец. Смотрим «Чайку», в конце остаётся чувство сильной грусти. Чехов достиг прочувствования. Уже больше четырёх. Читаю «Ревизора», просто великолепно. Если бы мне написать так. То есть не так, вот таким быть мастером. И я уверен, что смогу, хоть знаю, что может быть, ошибаюсь.

Вчера получил письмо от мамы. От моих мыслей (там сказано «теории свободы», это мне понравилось) несет анархизмом. Надо, впрочем, сохранить это письмо. Но я испытал некие отрицательные переживания, был возмущён и неприятно удивлён. Зачем так? Ну и ну! Единственное за что спасибо, это спокойное осознание возможности провала при поступлении и утешение: это ничего. За это спасибо. Но решать за меня не надо.

Чем ближе лето, тем тревожнее. Я искренне не верил в возможность успеха при поступлении на факультет психологии. Всего месяц и – история и биология! Тут ещё повлияло то, что сейчас занятия историей и литературой идут не слишком быстро. Потом появилась неоправданная, в общем, уверенность, что всё будет хорошо. Я уверен, что в Краснодаре будут хорошие условия для занятий – таково моё свойство – думать, что если условия изменятся, то изменятся к лучшему, и если изменятся к лучшему, то как-то коренным, революционным образом. Я почему-то уверен: не будь Пуцато, и стану успешнее заниматься историей.

Читаю «Ревизора». Приходит Танька, ужинаем. Затем они ждут кино, но кино всё нет и нет. Я достал со шкафа кипу журналов «Здоровье», отыскиваю рубрики о половом воспитании. Надо признать, что я слишком эротичен. Кино нет, есть футбол. Читаю «Ревизора» и скоро он окончен, и начинаем раскладывать постели. Танюха ложится и зовёт меня. Расспрашивает меня о Москве. «Расскажи что-нибудь смешное». Я роюсь в голове, но ничего не вспоминаю. Немного говорим, она меня обнимает, я лежу, уткнувшись носом в её плечо. «Поспи немножко со мной».