Сегодня Танюха сочинила несколько рифмованных строк, я заинтересовался этим. «Медвежонок встал на лапы и сказал: «Я косолапый»». Несколько других строчек, иногда смешных по смыслу, нелепых. Танюха за ужином не хотела есть обеденный суп, болтала ложкой в кастрюле, бабушка ворчала: «Артистка!» Танюха всё время резвится, стукает меня и удирает, хохочет, мне тоже смешно. Думали, как будем проводить лето. Бабушка сказала, что в начале лета не поедет в Краснодар.

Надо написать письмо себе – старику. Я ясно представил себе, что я старик, и так захотелось пообщаться с прошлым собой. Это я представил, глядя на своё отражение в стекле книжного шкафа. Когда-то ведь в нём отражался я – четвероклассник. Теперь вот – я. Мог ли я тогда думать, что всё будет именно так? Нет, конечно.

Сейчас я разденусь. Погашу свет в кухне, открыв форточку. Закрою дверь и тихо задвину защёлку. Протопаю к дивану и залезу под одеяло. Некоторое время в голове будут мысли, буду слушать вой ветра. Затем засну. Завтра здесь появится надпись: «Так всё и было».

Почти. Только ещё бабушка похрапывала. Приятнейше было засыпать, как всегда.

Двадцать девятое апреля. Четверг.

Сейчас, под вечер, вспомнил, что мне сегодня ночью бурно снились сны. Яркие, полные действия, длинные, увлекательные. А проснувшись, я не удосужился вспомнить их, и они забылись начисто. Какая досада! Сны обычно снятся во времена напряжений. Нет, сны снятся всегда.

Итак, просыпаюсь. Ходят Танька и бабушка, готовятся к завтраку. Всё почти убрано, один я валяюсь на диване. Встаю, одеваюсь. Завтракаем. Я включаю и тут же выключаю телевизионные новости. Ничего.

На полу нет ковра. Бабушка начинает мыть посуду, а я вызываюсь вытрясти ковер. Выношу, набрасываю на перекладину и начинаю бить. Инструмент ужасный, с распотрошённой проволочной ручкой. Скоро горит рука. Бью в ожесточении и отчаянии, очень долго, а пыль всё летит. Вспотел под фуфайкой, волосы под шапкой слиплись. День тёплый, больше нуля, небо голубое, светит солнце. Я бью и бью, уже в совершенном отчаянии. Наконец бросаю, хоть пыль ещё летит. Приволакиваю ковер.

Танюха уходит гулять. Я говорю бабушке, что хочу пойти в книжный. Бабушка рассказывает о магазинах. Входит Танька, хочет идти со мной. Идём, заходим в продовольственный и покупаем шоколадку. По дороге едим. День отличный.

Идём мимо научного городка, мимо модернистского театра, какого-то тяжёлого, приходим в книжный. Я поражён. Книги, которых в Москве не сыщешь, отличное меню (?!) репертуар (?!) каталог (?!) ассортимент! «Космонавтика»! «Общая психология»! Кудрявцев, Шилов, всё что душе угодно. Но я ничего не покупаю, моя цель – история, здесь её нет. Идём с Танькой в «Школьник», там покупаем тонкие тетради, будущий второй том дневника и закладку в подарок некоей имениннице, подруге Таньки. Долго примеряет Танюха туфли, ничего не может найти. В канцелярских товарах большое разнообразие. Ей Богу, столица! Очень здорово.

Танюха идёт домой, я перевожу её через дорогу, ибо она боится.

Я спускаюсь вниз, к Юбилейной площади, забредаю в Универмаг – отличное здание. Осматриваю всё ещё недостроенный административный центр – что ж, неплохо, и выхожу на улицу Советскую.

Какие-то пьяные гуторят, я поворачиваю прочь, иду по Советской, пытаясь увидеть книжный, но не в силах противостоять, схожу на улицу Пушкина. Вот и этот дом, этот парк. Захожу во двор, но там собаки, я трушу и вылетаю. Обхожу кругом, иду мимо пустыря, казавшегося когда-то необъятным, и мимо высоченного раньше забора, теперь маленького и покосившегося. Нужны только толчки, а в памяти кое-что осталось – понимаю. Целая цепочка воспоминаний, раньше сидевших где-то в глубине, вне сознания, стала разматываться. Парк раньше был окружён забором, там висела дохлая кошка. Здесь мы с Витькой копали лопухи для поджаривания, я свалился с поленницы… и поехало, и покатилось, записать бы как-нибудь все воспоминания. А то ведь совсем выветрятся.

Дохожу до лестницы к дебаркадеру, бреду вдоль обрыва по парку. Прохожу весь парк, смотрю и вспоминаю шахматный клуб (это после 8 класса). Так и не нахожу краеведческого музея. Зато, выйдя из парка, вижу каланчу и вспоминаю тихое раннее утро, кода мы с дедом шли сияющим городом на автобус, чтобы поехать в Нижний Чов удить рыбу.

Снова я на Советской, и натыкаюсь на магазин, озаглавленный громко «Мысль». Роюсь в книгах, и к своему восторгу, нахожу 2 тоненькие книжки «История СССР», которые тут же покупаю. От обезьян до XXIII съезда, отлично! (В магазин я попал не сразу, дверь не давалась, затем я догадался, что надо толкнуть. Играла музыка «То ли дождь, то ли снег» и ещё что-то грустное). Потом я думал, не взять ли ещё директивы XXIII съезда, не хотелось менять рубль, скупердяйство.

Снова через Юбилейную площадь подымаюсь на Маркса. Рынка нет, вот что я не сразу, но заметил.

Танюхи дома нет. Я обедаю. Капуста с сахаром и суп с огромным куском мяса.

Я начинаю учить историю, ретиво. Конспектирую, но почему-то воображение разыгралось, и я рисую картины встречи с Челышевой и всякие приятные вещи. Бросаю историю. В общем, повторил только 2 билета, причем один составлен из двух половинок. А в день надо проходить по 6. Ладно, завтра, обещаю себе.

Танюха приходит, ужинаем. Она крутит мне дули, я укоряю её. Говорю о классовом обществе в их классе, по поводу разделения на плохих и хороших. Революция, говорю, произойдёт. Она смеётся.

Затем бабушка готовит ванну для Таньки.

Я увлекаюсь чтением «Жизни Гоголя», весьма интересно. Но всё, конечно, я не смогу прочитать. Заглядываю в «Вечера», в «Миргород». Ах, как бы быть свободным и читать эти чудесные штуки!

Танька выходит из ванной, мокрая, щекочет меня, нападает. Играем с её чулком.

Я читаю Гоголя, заглядываю в энциклопедию по поводу «корректуры», достаю «Вишнёвый сад». Но читать поздно.

Танька с «Пеппи» забирается в туалет, долго не выходит. Наконец, укладываем её. Мы с бабушкой в кухне. Бабушка читает газету.

Теперь пишу то, что сегодня захотелось написать.

Я приехал в Сыктывкар, и словно ничего особенного и не произошло. Это меня как-то не шевельнуло, словно было обычным продолжением жизни. Ничего я особенного не почувствовал и взялся за писателей как-то просто, бесчувственно, по инерции. Теперь я почувствовал, что это счастливые дни, и что я буду вспоминать их с грустью. Захотелось читать и читать, но надо приниматься за историю. Особенно я будущего не боюсь, хоть оно и не обещает жизни-малины. Довольно спокойно смотрю на все эти экзамены. Ну что там, ну получу 4,3,2,1! И что же??!! Хорошие дни. Гоголь. Танюшка и бабушка. И вечера. И телевизор.

Бабушка укладывается. Я тоже. Отворачиваюсь лицом к спинке дивана, и вдруг в темноте пронзает мысль: это скоро кончится. До сих пор я не задумывался над этим. А теперь вдруг остро и ясно родилась эта мысль. Я вздыхаю и теперь особенно ценю эти минуты.

Надо вспомнить одну вещь: в пятницу 23 апреля, перед отъездом, я в предисловии о Толстом узнал немного о его дневнике и поразился кое-чем.

Мне показалось, что некоторые записи весьма напоминают мои. Он к тому же предвосхитил мое намерение: описать очень подробно один день. С самого начала я лелею эту мысль: один день зафотографировать напрочь! Но всё никак не доходят руки. Толстой считал себя плохим.

Тридцатое апреля      . Пятница.

Всё было для того, чтобы существовало это мгновение. Прошлое – туманный миг. Будущее – ничто. Только настоящее, этот момент, эта минута, секунда – реальны. Всё прошлое упирается в единое мгновение. Впрочем, прошлого не было. Было?? Докажи мне это. Не можешь. Я не могу доказать, что его не было. Поэтому непонятно, было оно или нет, две эти возможности равновероятны.

Отвратительная память. Я понял, что у меня сильно развита кратковременная память на зрительной основе. Это даёт возможность учась, получать отличные оценки по ходу дела. Накопить же что-нибудь для меня очень трудно.

Понялись часов в 10. Завтракали. Затем Танюха учит уроки, я снова штудирую историю (сильно сказано, елозю глазами по строчкам). Ворчу, отодвигаю книги, которыми Танюха загромоздила весь стол. Конспектирую. Ужасно. Работать в общем, легко, воодушевления нет. Отвлекаюсь просто талантливо. Большую часть времени что-нибудь малюю или разглядываю корешки книг. Дьявольски завидую себе в 8 классе. Было 20 дней, и я был свободен! Я мог читать, что мне угодно. О, как это было хорошо! Если бы, если бы так сейчас. И настанет ли когда-либо свобода? Ясно, что не этим летом. В будущем, через год? Вот это жизнь! Через год я надеюсь на десять дней свободы. Внезапно вспоминаю: 3й класс. Я изо всех сил тоскую по свободе, которая была летом. Именно так! Я тогда с точностью до формулировки мечтал о свободе! Вот так-так!

Вот опять же два пути достижения свободы: либо в этот момент будь свободен, либо закрепощай себя ради более основательной свободы в будущем. Как с добром. Это мне пришло в голову в связи с возможностью плюнуть на историю, плюнуть на всё.

Может быть, человек отличается от животного только памятью и воображением, то есть умением проецировать себя в прошлое и будущее. Мышление возможно только при наличии памяти, т.е. при закреплении достигнутых результатов. Без памяти мышление невозможно, как невозможно существование мира без времени, без пространства. Животные живут только в настоящем. Затем всё уходит в небытие.

Обед. Танюха уходит, бабушка включает телевизор. Я с удовольствием и с лёгкими угрызениями совести бросаю историю и смотрю фильм. «Пора мечтаний», Кадр, Польша. О девочке Людке. Конечно, довольно наивный фильм, слишком красивая жизнь (нечто вроде фантастики для меня). Я, однако, таю и смотрю с удовольствием и грустью, грустью по тому, что не сбылось в детстве. И тут же картина воображения: мне 30-40 лет и я уже совсем оторвался от этого мира. Влюбиться в девчонку для меня уже совсем невозможно. А люди всё рождаются и рождаются. Одно утешение – эти юные, и счастливые, и беспечные, которым я так завидую, тоже станут старичками. Господи, как мне было тоскливо! Время, что ты делаешь с людьми? Безостановочно я всё удаляюсь от детства и каждый год: Боже, а год назад меня так мало отделяло от лета фантастики. Потом: Боже, год назад меня всего два года отделяли фантастики. И так далее. Итак, фильм – зависть, грусть, радость. После фильма – история, нехотя, с отвлечениями. Четыре билета, да и то не полностью, описаны в конце концов. Я и оправдание некое нахожу – весь день ждал ванны и был поэтому в неработоспособном состоянии.

Приходит Танюха, ужинаем (я в пять часов наелся холодного молока с чёрным хлебом). Я достаю Чехова «Вишнёвый сад», открываю. Включаю телевизор, «Алло, таланты, мы вас ждём» (а там этот Масляков, он там кажется вечно, и вечно молодой).

Бабушка весь день стряпает, готовит тесто. У неё заболела голова, плохое самочувствие. Я сходил за хлебом, купил 3 булки, перед этим изрядно колебавшись, я не люблю решать.

Бабушка включает титан, вода льётся, я слежу, чтобы он не погас, смотрю на температуру. Наконец, взяв чистую майку и чёрные плавки, залезаю в воду, дьявольски приятно. Оглядываю помещение. Справа – трубы, жёлто-голубые. Слева – синяя стена. Мою голову 4 раза, полоскаю нырнув. Моюсь сам. Спускаю воду, моя ванну. Полоскаю чистой водой, разбавив её. Одеваюсь.

Бабушка и Танюшка удивляются, что я так долго мылся. Я смущён. Бабушка, видно сразу, плохо себя чувствует. У меня тоже из-за этого плохое настроение. Физически ощущаю жалость, любовь и сочувствие, и боязнь. Сразу мне становится не по себе. Бабушка ложится, я гляжу на неё, остро переживая её недомогание. Она говорит шепелявя, т.к. выставила зубы. Танюха выключает свет, ложится.

Я лежу довольно долго не засыпая, думаю о чём-то глядя вверх. Где-то журчит вода, я пугаюсь, что предрассудок захватит меня, но как-то ухитряюсь наваждение, иду закрывать кран. И ничего, даже легко и свободно, не думаю о нём навязчиво. (Тут я написал без объяснения. Одно время мне казалось, что у меня фобия, наваждение – обязательно закрывать воду. Но это не сильно, на самом деле. А в интернате я правда даже в тёмную умывалку ходил.)

Бабушка сказала: в кухню не ходи, холодно после ванны, и я не стал писать дневник.

Сегодня вспомнил некое чувство. Давным давно я видел в кино (в детстве), что-то о какой-то снежной бабе, что ли, о каких-то часах, которые ей сердцем.

(Извиняюсь, сейчас по телевизору увидел Шаталова, Елисеева и Рукавишникова. Радость и любовь всепоглощающая. Я улыбался во весь рот и чуть не смеялся. Дорогие мои, любимые! Вот как. Я даже не стесняюсь их так назвать. Молодцы они, я люблю их. Репортаж по телевизору о демонстрации.)

Да, так вот. Я ещё знаю, есть книжка об этом, не так давно, года три или два я читал её. Там было что-то грустное, часы изъяли, кажется, и она вновь обернулась в снеговика. Какое тогда я испытал чувство! Нет ему названия. Острая, острая, плачевная жалость, любовь, грустная, тёплая, едкая любовь и грусть. Долой слова, они ничего не могут передать. Какое сильное, плачущее грустное чувство. Никогда больше такого не было. Это была любовь к той снегурочке, к той девушке. Даже бледные отголоски этого чувства этого чувства, сейчас во мне возродившиеся, могут заставить меня плакать. Это было необыкновенно, единственный и неповторившийся случай. Почему я раньше не вспоминал об этом?

Первое мая. Суббота.

Мысль: «Том Сойер, ты не читаешься!»

Будит нас с Танькой бабушка в 9 часов. Танюха не выспалась, хочет спать. Залезает на диван ко мне, укрывается одеялом. Я встаю, превозмогая сонливость, и одеваюсь. На столе скатерть, стул покрыт белой материей. Завтракаем яичницей с колбасой, вкусно. Печенье «Садко», чёрное.

Включаем телевизор. Бабушка рассказывает, как когда-то подложили под трибуну динамит. Юноша в тюрьме, девушка в сумасшедшем доме.

Смотрим Сыктывкарский парад. Меня заполонило чувство «столичного человека». Всё это (парад) кажется таким смешным и провинциальным. Ну что ты будешь делать! Так и смотрю всё время с таким ощущением. Этого не было даже в 8 классе. Неужели Москва меня оседлала? Еще чего доброго и буду стремиться к московской прописке. Но я прежде всего с юмором на всё это смотрю. Пединститут идёт. А ведь можно пойти в педучилище, будет уйма свободного времени. Почему я не могу сделать этого? Инерция мышления, самовидения, вот в чём дело. У меня определённое представление о своём будущем, и с ним довольно трудно идти вразрез.

Начинается Московский парад. Физкультурники. Я выхожу и вытряхиваю ковёр, обернув ручку тряпкой. Она съезжает всё время. День неплохой – чистое небо, тепло. (Вчера тучи шли прямо на наши окна, дул ветер. Я всё хотел пойти в книжный, но бабашка была против.)

Собираемся с Танюхой пойти в город. Одеваемся, у меня лёгкие послебанные волосы, но причёска не очень, торчат кисточки не так, как надо. Идём с Танюхой направо, к колесу обозрения. Там тротуар ужасный, какие-то товарищи непрезентабельного вида. Едем на колесе наверх. Вращаемся, Танюха немного боится. Сверху отличный вид. Недалеко от нижней точки застопорились. Сидели, смотрели, потом съехали вниз. Идём по Маркса, спускаемся на Юбилейную площадь. Девочки ходят, много, я стесняюсь. Ищем мороженное, идём по Советской.

У меня плохое мироощущение появляется, злобное. Много народу, я это плохо выношу. На Танюху уже посматриваю с неодобрением, говорю: «Ну осторожней, неуклюжая».

Отвратительно, эти толпы мне противны. В магазине, где Танюха покупает мороженное, это достигает максимума. Я бормочу ругательства, озираю всё это, гримаса на лице. Ох, дай Бог ещё раз такое испытать. Худо! Но может это только в этот день. Присутствие Танюхи тоже, наверное, играет свою роль.