Затем снова в класс. Юрка заваливает меня партами. Я не могу вылезти. Он стережёт, смеётся. Но и я принял условия игры. Впрочем, можно даже учиться, хоть темновато. Улучив момент, раздвигаю парты и выбираюсь на свободу. Строим дом в углу – опять огромная гора. Я говорю, что Юрка сублимирует половую энергию. Он согласен. Заходит разговор. Приходим к Лему, Юрка выдаёт его рассказ, затем второй. Идём на ужин, там стоим у стола, а он рассказывает.

После ужина я захожу в комнату, там Андрей с пулемётом. Приехал из Физтеха. Рассказывает. Говорит: «Иди на биофизику, будет интересно.» «Меня бы приняли, я бы учился напрочь!» Трепещет и закрывает глаза. «Что, не веришь, что я могу серьёзно заниматься?» «Юрка сачок». Юрка говорит, что пойдёт во МГУ. Они дерутся метлой и пулемётом, кидаются чем попало. Смешно!

Потихоньку удираю и иду в класс. Боже мой, день прошёл. И дневник не тронут, и занимался я всего часа три. Скоро нас выгоняют.

Дома сначала темно, потом включается свет. Ясно, девятиклассники включили. Но лежащие в кроватях Андрей, Шурик и Гамзат требуют выключить. Шурик встаёт и выключает, грозя мне «дать по ушам», если включу. Я удивлён, какое-то неприятное чувство во мне. Ну ладно. Я засыпаю.

Девятнадцаое апреля. Понедельник.

Приходит неизвестный нам брюнет-математик, достаёт Розова и Дорофеева. Несколько задач отвергаем за решённостью. Достаёт другой учебник.

На втором и третьем уроках сидим в классе. Я читаю газеты «За науку» Физтеха. Читаю, и вот выползло змеёй желание пойти в Физтех. Как интересно заниматься физикой! Я легко поступлю, и август будет мой! Я не буду одинок, почти все наши идут на Физтех! Как здорово – Физтех! Помнишь, как ты мечтал, и в конце концов ведь это в самом деле здорово! А какой ужас меня ожидает в случае психофака! Там я буду одинок, раскаюсь. Как ужасно будет обнаружить, что я сделал не то.

Всё это думается не словами, а душевными состояниями и измучивает меня. Господи, вновь надо думать! (Сейчас во вторник, я спокойно вспоминаю это, а тогда это был ужас). Вновь я думаю, что это от несвободы, но от этого не легче. Газетки, Золотовицкий, всё моё прошлое так и влекут меня на Физтех. И желание счастья, покоя тоже. Я начинаю отгонять эти мысли, понимая, что уже решил оставить решение на будущее, и думаю уже сознательно: «Ну я что такого, ещё много времени, там решу». В глубине души остаётся мысль, уверенность, что я буду на Физтехе. Я уже допустил мысль, возможность этого.

Беспристрастность, как как тут объяснить? Где тут истинное желание, где подавление? Я ничего в себе не понимаю. Хоть и можно с помощью моей теории объяснить. Надо вспомнить, что Физфак (или Физтех) были в моём блоке ценностей. Это безусловно. Они укрепились там очень прочно, благодаря моей борьбе против мамы, желавшей моего поступления в нахимовское училище. Они увязаны с моим тогдашним блоком ценностей очень прочно (символ интеллигентности, высокого положения, самоутверждения). А раз так, то теперь я должен с их влиянием.

Сознание борется за смену содержания блока ценностей. Вернее, сознание выступает, как арена борьбы этих различных содержаний. Сначала логика утверждает правильность чего-то нового, и в то же время блок ценностей занят старым. Какая тут должна разгореться борьба! И если мы скажем, что содержание блока ценностей и составляет личность, то получается, что сознание – арена борьбы разных личностей, каждая из которых использует все средства для своего утверждения.

Так вот сегодня во мне боролись две личности и новый я чуть не потерпел поражение от старого меня.

Может поэтому я с такой грустью вспоминаю о прошлом, потому что вижу в том себя другого человека, по-своему счастливого. Поэтому я и понимаю, что возращение в прошлое невозможно. У нас есть общее, но ведь мы определяемся содержанием блока ценностей, мы – разные личности, я возобладал над ним и грущу над трупом. Может, так происходит взросление у всех.

У блока ценностей целый арсенал средств, он своеобразная крепость, в которой укрылось старое. Как он меня уничтожал! Я страдал от мысли о новом и наслаждался вспоминанием старого.

Я могу объяснить себя с помощью стремления к свободе и концепции блока ценностей очень хорошо. Но как быть с объяснением других? Может, у них всё совсем по- другому? Впрочем, блок ценностей – это неконструктивное объяснение. Одна неясность заменяется другой. Но круг неясностей суживается.

На перемене я попил молока и выше на улицу. Тепло опять! Тепло-тепло! Я иду через стадион к земляным кучам и обрыву. Хочется уйти вниз и побродить урок, найти всё-таки решение. Но одному нет желания, и дует здесь сильный ветер. Иду в класс.

Англичанка не приходит, и все удирают играть в футбол. Мы остаёмся с Колёсиным. Я спрашиваю: «Куда идешь?» «На ФАКИ». «Зачем?» Не говорит ничего путного. Я рисую на доске машину. Он рисует самолёт. «Хочешь строить самолёты?» «Да». Это приятно. Я нашёл человека, у которого есть желание, кажется прочное, и вероятнее всего оно сбудется.

Внезапно входит Лысенко. Недоволен: «Где народ?» Посылает собирать. Собираемся в классе. Лысенко приходит, заставляет меня читать вслух, я краснею, он часто поправляет. Потом, умопомрачительно ломая язык, читает сам. Хм! Оставляет нас зубрить.

Ближе к вечеру думаю над физикой, Колёсин напоминает о задаче с переменной N, я быстро делаю её.

В половине десятого с Шуриком идем в душ (наконец-то открылся после ремонта, я грязен как чёрт или хуже, в душ к девочкам не ходил). Мыла нет, идём к столовой, похищаем два куска с рукомойником. В душе много народу, воды по колено. Прячу полотенце (иначе могут использовать), под штаны, иду в мойку. Хорошо!

Дома плюхаюсь в кровать и блаженно засыпаю.

Я ещё не пишу в дневник всё о себе, но со временем это придёт. Сейчас и нет времени, и я ещё немного стесняюсь (чего?). Но, я думаю, скоро надо будет описывать любое душевное движение, пусть самое ужасное. И пытаться всё объяснить. Надо всё до конца записывать и анализировать. Не надо бояться себя.

Двадцатое апреля. Вторник.

Просыпаюсь в половине седьмого, свеженький, как огурчик. Утро, тишина и благодать, нарушаемая лишь бурчанием в моем бедном животе.

Полчаса читаю Антологию Франческо (или Франсиско) Валла, «О наслаждении». Вот молодец парень! Понял, что упор надо делать на личность, и естественно человека объяснять из него самого. Я узрел, что нечто в этом подходе есть правильность.

Без 15 8 приходит ЮГ и гонит нас на уборку территории. Никто не хочет. Я одеваюсь и иду, прихватив с собой Колю. Собираем бумажки. Тепло, сухо, ходим по свалявшейся сухой траве, пролезаем в кустах. Утречко хорошее, синенебое.

На завтрак пшённая каша с колбасой, неплохо.

Физика, 3 урока. Преломляющая сферическая поверхность, линзы. Женя путается в принципе Ферма, бедняга, утопает, карабкается.

На перемене булочки с чаем. Немного гуляю по двору. Волосы лёгкие, пушистые, красивые. О, девочки! Я любуюсь отражением себя в окнах.

Литература. Усманов говорит об образах революционных демократов в поэзии Некрасова. Все ужасно хохочут, но Лысенко говорит: хорошо, человек тянет на пятёрку. Потом объявляет о том, что 22 апреля надо сдавать сочинение на тему: «Совесть» или: «Убеждения». Тут же дает одно из компактных определений совести – полезные предрассудки (или нет, нормы?) выработанные опытом, практикой человечества. Боже! Я бы именно так и написал исходя из теории свободы и вырабатывания культуры, но теперь придётся не писать это. Остаётся одно: «Убеждения». Лысенко рассказывает, что будет премия за лучшее сочинение, во мне словно разгорается огонь. Я загорелся, это ощущаешь именно физически, как огонь, или расплавленный металл.

Тут заходит ЮГ и зовёт копать участок: никто не хочет, крики, шум «Хотим физру!». Лысенко стоит у окна и смеётся. Наконец приходим к соглашению.

Обкапываем деревья, из окон созерцают на нас остальные. ЮГ собирает бумажки, я хмурюсь: зачем? Три дерева на моём счету, иду в класс и минут десять ничего не делаю.

Химия. Я смотрю в окно (привычная картинка). Усманов гибнет, химичка отбирает у него шпаргалку. Смешной тип этот Усманов. «Всегда остаётся сами собой». Скурихин выкарабкивается.

(Сегодня Лысенко жёстких слов Скурихину. Лысенко умеет сказать такое, что сразу убивает человека. Потом Лысенко сказал: «С одной стороны – физика, с другой –человечество с проблемами.» Словно обо мне вчерашнем сказал. Я мгновенно успокоился и понял, что правильное решение – психофак, в общем, решил и даже обрадовался, и стал ясен и презрителен немного по отношению в физике. Тут же стало немного неприятно: Божке мой, авторитет важнее меня самого, я легко подчиняюсь чужой воле. Немного стыдно, за то, что человечество с его проблемами не могло вчера победить во мне. Я ненастоящий человек, думаю. Что за тряпка бессодержательная?! Я мгновенно изменил физике и вчерашним настроениям).

Сейчас я вижу объяснение и этому. Лысенко ведь проник в мой блок ценностей действует там, подтачивает изнутри оборону крепости и поэтому он силён.

Обед. Горох-суп.

После обеда подучиваем Ленина, идём на зачет. Принимают ЮГ и Вавилов. Я хочу попасть к ЮГ, но волею обстоятельств одним из последних попадаю к Вавилову. Тот задаёт два вопроса, я отвечаю. Выйдя из класса, понимаю, что отвечал совершенно неправильно, не по сути дела. Однако, кажется зачтено. Я сказал, что прочёл 9 произведений. Хотя, конечно, наберётся разных «мелочишек» как говорят наши. История с комсомольским значком. Я на стал надевать значок, раз не ношу его в обычное время. Что это? Я не мог бы поступить иначе. Это тоже было убеждением – что надо всегда быть самим собой, одинаковым. Максимов дома отвратителен, а перед товарищами преподавателями «умно елозит». Это донельзя противно.

Зачёт по математическому анализу. Я мгновенно всё решаю, доказываю. Но долго, долго приходится ждать Ивана Трифоновича. Я застреваю на последней задаче, которую решил оригинальным путём, а Иван Трифонович требует тривиального.

Я свободен. Прихожу в класс, там девочка Шевцова, которая, как мне всё время кажется, влюблена в меня (впрочем, то же мне кажется и относительно других девочек). Мне думается: «Девочка, неужели тебе интересно находить плотность шарика, погружённого в жидкость вязкостью и плотностью…?»

Я спокоен и радостен. Нет и тени чёрных мыслей. Физтех смешон. (Я как-то даже думал: ведь там учатся остолопы, что же мне ещё там надо? Но так нехорошо. Им может быть интересно, а это главное. И они не всегда остолопы.)

Прихожу домой в половине одиннадцатого. Приехал с лазеров Юрка. Рассказывает о Басове: «Огромный мужик». Лазерные телевизоры, термоядерные реакции. Это в самом деле интересно, вот в чём дело. Что ж, время не такое уж и неплохое со всей его несвободой. Так до 11 проходит время, и укладываюсь в постель. Но заснуть сразу не удается.

Кстати, я думаю, что мой образ жизни переменился. Теперь я ложусь в 11. Раньше это бывало иногда и то укладываясь рано, я ложился скорее из-за желания послушать болтовню ребят и ляпнуть что-нибудь самому. Теперь я ложусь в 11, наглухо отворачиваюсь к стене и блаженно засыпаю.

Двадцать первое апреля. Среда.

С Шуриком идём вниз, он утягивает меня в столовую, едим вермишель с сосисками. Шурик расправляется с ними в один момент, я поражён и восхищён. Он уходит, я медленно жую свою порцию.

Биология. Шурик занял плохие места, без парт. Тетрадь приходится держать на коленях. Биологичка рассказывает о селекции. Рядом с нами девочка, я вижу, что ей холодно. Прошу Юрку закрыть окно. Не хочет. Надо бы закрыть, но я не делаю этого, потому что какое-то мелочное и уродливое представление о достоинстве сидит во мне. Думаю о том, что делаю нехорошо, но во мне кроме того появляется и равнодушие. Впрочем, нет. Я терзаюсь, но не закрываю окно. Что за идиот?

Литература. Приходит Лысенко. «Готовы к сочинению? Пишите.» «Матанализ вам до лампочки, я же знаю.» Уходит, мы с Золотовицким идём в аквариум, внезапно он вдруг заходит в девятый класс. Там Лысенко, а на светильнике сидит жёлто-зеленый попугай. Говорим о нём, я предполагаю, что он никогда не будет говорить. Лысенко: «У моих знакомых есть такой же попугай, волнистый.» Лысенко подражает ему просто потрясающе: «Хочу пива. Пиво стоит двадцать копеек.» Золотовицкий кормит попугая хлебом.

Математика. Иван Трифонович вчера подстригся. Он в самом деле неплохой человек, добрый. Дает двадцать задач для решения. О-ля-ля.

Обед. Какая-то неудобоваримая хреновина.

Прихожу в комнату. Живот болит. А надо сходить за деньгами. (Вчера получил телеграфное извещение о 15 рублях из Сыктывкара).

Но тут на меня набрасываются ребята, я объясняю теоремы. Приходит Вова Сумкин, и тут начинается такое… Сумкин что-то бормочет, выкрикивает и лезет ко мне с опровержением доказательства эквивалентности. Совершенно невразумительно. Что делать? Не могу же я уйти. Макс, Шурик и Саб так и смеются, говоря: «Уходи скорее, уноси ноги». Сумкин выдаёт изречения типа: «Тут бесконечность, а бесконечность это такое дело». Максимов сражён наповал этими изречениями: «Вовочка, выйди вон». Сумкин, конечно, ненормален, что тут скажешь? Я объясняю всем доказательство и улепётываю, взяв плащ.

Облака, но тепло, ветер. Волосы приятно развеваются. Поднимаюсь получаю свои 15 рублей.

Возвратившись, застаю Сумкина и Саблева. Сумкин за старое. «Доказательство неверное!» Бесится, возбуждён, кричит. Я, понятно, отвергаю всё, и он вдруг в сердцах протяжно испускает: «Блядь!» Мы с Юркой хохочем. Сумкин, Сумкин! Он говорит, сверкая глазами, я быстро произношу: «Ты только мне ручкой в глаз не ткни». Наконец я понимаю, где его ошибка, и спор закончен. Теперь кидается восхвалять решение. «А, ну вот, теперь ясно, а то… А теперь всё отлично».

Сейчас я подумал, трудно описать человека. Попробуй я Сумкина изобразить в книге, это будет очень трудно. Или того же Максимова. Я сейчас мысленно попытался, и получилось совсем не то. Человека раскрывать нужно очень долго и в мельчайших подробностях его жизни.

Когда я возвращался с почты, то взглянул на интернат и поразился. Три небольшие коробки, в которых ухитряются безвыходно жить 300 человек. Теперь и я в одном из отсеков этих коробочек.

Идем с Саблевым вниз, заходим в английский кабинет. Там Лысенко и Гусак играют в поддавки. Гусак проиграл. Я играю с Лысенко в шахматы. Мы оба ужасные игроки, весы качаются с огромной амплитудой, но я в конце зеваю так, что дальше уж некуда, и перещеголять меня невозможно. Поднимаю руки.

После ужина пишу, к 11 всё написано. Сначала мне нравилось, потом чувствовал отвращение к написанному, затем снова загорелся, и наконец совсем уж возненавидел. Почему так ужасно получается? Сухо, противно, безлично.