В комнате мудрствует Коля. Натянул на себя личину эдакого умнейшего человека и снисходительно отзывается об экзистенциализме, о нас с Юркой. Смешно до невозможности. «Я сам себе, – говорит, – Лысенко. Любую идею может создать человек.»

С Юркой говорим о прагматизме, я говорю о восприятии сумасшедшего, своем вывихе в седьмом классе, когда у меня скачком изменилось видение времени.

Потом иду в класс, там занимаюсь практической работой.

Ужин: рыба, пюре, чай.

Сейчас половина второго. Собираюсь поучить инглиш.

Четвёртое марта. Четверг.

Вчера я получил тройку за дежурство утром. Обидно дьявольски: все сходятся на том, что убрано хорошо.

В восемь часов отрываюсь ото сна. Опять хочется заснуть до десяти часов. Ну их к чёрту, уроки.

Врывается белобрысая востроносая тётя. Я сижу на кровати. Переписывает. Меня не трогает. Может потому, что я дал ей ручку. Коля Венков недоволен, ворчит: «Записывайте всю комнату». Тётя трясёт Юрку, но тот не поворачивается. Разозленная уходит.

Вскакиваю и надеваю чёрную рубашку и джемпер. Закалываю булавкой штаны и начинаю выметать сор из комнаты. Шваброй. Потом мою пол. Последние задержавшиеся выскакивают в коридор в 20 минут девятого. Максимов в одном туфле. Только кровать Саблева раскрыта. Когда я почти заканчиваю, он появляется прибирается и исчезает. Снимаю стулья с шифоньера. Ухожу.

(В связи с повторной уборкой настроение нехорошее. Стол был заляпан вареньем. Саблев с утра мой вопрос: «Кто дежурный?» – ответил: «Не я!». Он должен был ответить: «Я». Это было бы как-то лучше. Настроение у меня поднялось бы сразу, а так неприятно. Свинство проглядывает в этом Юркином ответе.)

Уроков ведь вчера абсолютно не выучил (в последнее время каждый день почти так. Не знаю, что это такое).

Инглиш. Читаем в первый раз книгу Кабо и Радзевича. Я читаю несносно. Англичанка возмущает нас: заставляет переписывать в тетрадь биографии учёных. 12 штук. Учить будем наизусть. Боже!

Физкультура. 2 урока. Опять не лыжи! На волейбол не пойду. Иду в комнату Маслова, приходит и он сам, больной. Советую ему уехать из школы домой.

Ухожу в аквариум. Там едва не засыпаю, закрываются глаза. Ничего не учится. Может в этом причина неуспевания? Надо попробовать перейти на нормальный образ жизни. Красивая девочка одаривает меня взглядом, брошенным в окно. Я строю серьёзную морду.

Полчаса ждём открытия экспериментального кабинета. И вот приходит некто с ключами. Я получаю трояк. Нелепо вышло. Я не удосужился даже формул запомнить, сидел перед товарищем как болван и не знал абсолютно ничего. Жарко щекам, стыдно. Я был наивен невероятно и засыпал, наверное. На что я надеялся, подходя к столу? Был абсолютно спокоен!

С девяти до часу ночи или двух читаю «Разгром».

Забытый факт. В столовой был разговор с Кучеренко. Я сказал: «Даже подняться в космос на несколько сот километров и облететь Землю – это… это…», и он закончил за меня: «Великолепно».

Пятое марта. Пятница.

Без двадцати восемь я просыпаюсь, смотрю на часы и ужасаюсь: в военкомат нужно к восьми часам. Начинаю всех будить. Я ощущаю нервное напряжение.

Собираются идти ещё в столовую! Ну да ладно, и я пойду. Едим колбасу, нарезанную тонкими ломтиками, макароны. Потом кофе.

Я тревожусь: не знаю, где военкомат. Догоняю Саблева, подходит Золотовицкий – избавитель, он знает. Укрывшись от ветра за домом, ждём. Подходит автобус. Едем по Москве. Бревенчатые избы кое-где, кирпичные облезлые дома из прошлого века, карьеры, трубы, грязный снег. Изредка попадаются пятиэтажные дома. Стоп. Ехали минут 20.

Нечто вроде площади. С одной стороны – железная дорога. По обледенелым истёртым ступенькам поднимаемся наверх. Идти страшно, скользко, покатые ступени с железными краями. Старушка поднималась с нами, бедная, я ругаю себя за то, что не помог ей. Но как?

Военкомат – двухэтажное здание стиля 50-х годов, желтоватого цвета. Внутри человек с красной повязкой забирает у нас повестки. В подвале (гардеробе) раздеваемся, идем комнату ожидания.

Стулья в ряд, журналы, шашки, шахматы. Говорит какой-то военный; потом – полковник запаса – седой старик в старом выцветшем пиджаке. Нас угоняют на оформление. Сдаю карточку симпатичной девушке, ей, правда лет за 30.

В зале ожидания выступает лысый дядька, капитан запаса. Угоняют на медосмотр. Оголяют в хирургическом: левым глазом 0,7; правым – 0,3. Потом вызывают снова наверх, там происходят какие-то заминки, нас гоняют из одного места в другое. Максимов, Маслов, Грибко. Кто куда будет проситься, я не знаю. Повторение анкетного опроса, есть нечто новое: «Не мочишься в постель». «Нет». Долго жду окончательного вызова. Коридор полон. Вызывают, человек в форме: «Артиллерия или связь?». «Артиллерия», – секунду поколебавшись.

Едем домой. Там артиллеристы (мы с Шуриком) грозимся танкистов (Гамзат и Макс). С Колей идём в аквариум. Там я думаю, думаю, думаю. Однако сочинение ни на йоту не приблизилось. Коля тем временем исписывает 4 листа.

После ужина ухожу в класс. Юрка разбивает меня: я, оказывается, думаю не над тем, над чем нужно. Я опять не понял, в каком направлении дано сочинение. Не понял темы. И погряз в неимоверной сложности и кое-где удивлялся, что можно вообще писать. А ведь тема: «Социалистический гуманизм в произведениях Тренёва и Фадеева». Я выдохся.

Дальше вяло учу физику, говорим с Юркой и Колей о Шолохове. Вошедший Стучебников издевается над моей тетрадкой, разрисованной всякой ерундой. После звонка прячемся с Саблевым и двумя гавриками из «Е». Стучебников находит нас и здесь; подзатыльники его несильны.

Дома прихожу к Маслову, он завтра уезжает.

Приходит Золотовицкий. Хочет получить титул и мне дать. «Конь», – говорю я. Хохочем, когда я рассказываю о «конях». Золотовицкий исходит радостью. Уходим. Золотовицкий записывает «конь» на ладошку и бормочет, засыпая: «Конь».

Шестое марта. Суббота.

Литература. 1 урок. Боязно. Сочинение не написано. Вчера решили попросить отсрочку. Лысенко не приходит. Харламов приносит приказ: инвентаризация выданной нам одежды. Не хочется.

Физика. 2 урока. Контрольная. Ампер, Био-Савар, Лоренц. Задачки простые, но ужасно нудные. Выхожу из себя, их решая.

Обед. Компот был вкусен, как всегда.

После обеда с Шуриком и Саблевым идём на почту, получаем переводы. Я покупаю два мороженных. Дома кладу 35 рублей (15 от бабушки) в конверт. Теперь у меня 105 рублей, хватит, чтобы заплатить за костюм.

Перед сном рассказываю Коле и Юрке «Одним профессором меньше» Каттнера. Им нравится. Заходит разговор о музыке. Я говорю о фильме «Бегущая по волнам», там удивительная музыка. Юрка поддерживает меня.

Седьмое марта. Воскресенье.

Золотовицкий будит всех. Завтракаем. Нет, сегодня я явно не хочу писать. Выйдет плохо, не буду. Опять откладываю.

Так вот, в воскресенье был второй тур олимпиады по физике. Позавтракав, с Юркой и Киинуненым идем на остановку. Первым показывается 104. Долго с пересадками едем под землёй в метро. Выходим на станции с синими стёклами. Оказываемся в старой Москве – дома двухэтажные, облезшие. На каждом шагу – булочная. Здесь неподалёку проходит автомагистраль на курьих ножках, стоят современные здания из стекла и бетона. За две минуты до отправления прыгаем в электричку. В тумане за окном медленно проплывет Останкинская башня. Платформа Новодачная. Переходим линию, идём по студенческому городку. В лабораторном здании весьма неприглядном с виду, весьма неприглядном, собралась толпа олимпийцев. Долго нас гоняли из аудитории в аудиторию, наконец дали задачи. Три часа думал над задачей с шарами. Потом за полтора часа решил задачи по физике. Не повезло.

Назад ехали всей компанией. В метро я купил три мороженных. От улицы, на которой кинотеатр "Бородино", брели к интернату, Золотовицкий мёрз. Пробежались.

Потом сижу на кровати. Болит живот, но терпимо. А весь день болел довольно сильно, было плохо.

Восьмое марта. Понедельник.

Женский день, не учились. Я спал долго, затем пошёл в столовую. Потом играли в футбол на улице. Я стоял на воротах, неплохо. Бегая, устал. Затем начал думать над сочинением, пообедал. После обеда опять думал над сочинением, ничего не получается. Хотел было развивать свою теорию – «Био», «Лого», «Эмо». Но это оказалось сложно и не хватило времени. Думал в каморке. Перешёл наверх, не удержался, стал решать физику. После отбоя, кажется, всё-таки думал над сочинением. Для самоуспокоения таскал с собой «Разгром». «Любовь Яровую» мне никто не дал. Построить бы теорию человека, тогда не придётся мучиться каждый раз над сочинениями – мелькала мысль.

С Юркой как-то ночью были в классе, он сообщил о «подавлении», о раскрытых глазах.

Девятое марта. Вторник.

Литература. Диктант. Лысенко читает со смешными интонациями. На улице весна. Получил 4-.

Физкультура. Сегодня утром Ю.Г. спросила меня: «Опять на физкультуру не пойдешь?» Пришлось сказать: как же, как же, пойду. Играли в футбол. Стоял на воротах, плохо. Коля истязал меня. На противоположных воротах стоял Маслов. Получше меня.

На химию не пошли. С Юркой, Максимовым остались дома, Золотовицкому сказали: сообщи о военкомате.

После обеда всем классом ездили фотографировались. Перед этим кидались во дворе снежками, девочки смотрели на нас. Впихнулись в автобус. Ехали по Москве – грандиозно! После ателье пошатались с Масловым по книжным рядам. Купил две книги – «Психология мышления» – и о Боге. Ехали домой, ели мороженное, мандариновый сок, тряслись в набитом автобусе. Бабы ругались!

Вечером изгнала литераторша, гнала и из умывальника, но я почитал Брушлинского. Бихевиоризм. Читал до часу, в светлой нашей умывалке.

Уроков не выучил, проклятая нехватка времени.

Десятое марта. Среда.

День рождения.

Литература. Лысенко раздаёт темы. Мне – философскую проблематику. Потом читает Шолохова, здорово читает.

На мат. анализ не иду, и тут развивается цепная реакция трусости. Ужасно. Врал Гусю, изворачивался. Противен был самому себе. На пятом этаже анализировал свои действия и удивлялся, и ненавидел себя.

После обеда – лекция Лысенко. Потом играли в шашки. Впервые видел Лысенко такого.

Стучебников рассказывал о физфаке МГУ. Происходили после этого недовольные с разговорами. Куда идти?!

Вечером выгнали нас старички с дубинами, попытался прятаться на другом конце – спровадили и оттуда. Впрочем, я не особенно сопротивлялся, хотелось в комнату.

Киинунен рассказывал Эдгара По. Я подумал, нужно придумать что-нибудь новое в рассказах ужасов – умственный страх, моральный.

Опять уроки не выучены.

Одиннадцатое марта. Четверг.

История. Пуцато нет. Играем в футбол в зале. Я задыхаюсь, тут ещё лицом ударяюсь в сетку. Ухожу в класс. Придумываю сюжет для рассказа – перемена мировосприятия. Все – «сумасшедшие».

Физкультура. Четверо нас – Золотовицкий, Саблев, Андрей и я идём на лыжах. Меня оставляют далеко позади. Андрей – и тот обогнал. Падаю, один раз в грязь коленом. С горы съезжаю на пузе. Страшно было очень, хотелось повернуть назад. Скулил. Со второй горы сошел пешком, сняв ботинки. Иначе быть бы мне хладным трупом – внизу росли деревья. Кое-как дополз до интерната – за 35 минут. Физкультурник – Аароныч – подсмеивался над нами с Андреем.

Обед из курицы.

Подготовка к практикуму. Долго возимся с аппаратурой, непонятно, что к чему. Максимов помогает, с его и Божьей помощью снимаем все необходимы данные.

Вечером прячемся от Гусака – дежурный. Ещё и Ю.Г. тут – говорят Максимов и Золотовицкий. Гусак с дамочкой не удосужился подняться. В 2 часа уходим. Сторож приходит и … ведет нас в столовую. Кормит компотом и белыми булками до отвала. Какой отличный дед. Добрый, лучистый. Благодарим его от души и уходим.

Ещё один сюжет сегодня в голову пришёл. Мир неожиданностей. Когда мне показалось что, шагнув в коридор, я шагаю в озеро.

Двенадцатое марта. Пятница.

Ем в столовой жаренный творог с холодным противным кофе.

История. 2 урока. «Перелом в ходе войны». Я не знаю ни шиша. Думаю отказаться, потом решаю подурачиться. Пишу выспренним слогом общие фразы: «… выковали сталь оружия победы». Хуже не будет. Только сдав уже, понимаю, что это нехорошо было. Свинство, попросту говоря.

На втором уроке Пуцато читает о событиях 68 года в Чехословакии. Оба класса в 10Е, я сижу на парте верхом, живот ужасно болит. Хочется лечь. Наконец звонок.

Контрольная по элементарной математике. 4 урока. Дают 5 задач. Мне сразу показалось, что напишу ужасно. Начинаю с самых лёгких, потом оказывается, что все они лёгкие.

Обед. Кислый суп не ем. Васильев пророчит мне язву желудка.

Наверху я валяю дурака, скитаюсь по комнатам минут двадцать. Белый зимний свет в комнате, на душе тоже светло. Коля предлагает посмотреть на свои прыжки с трамплина.

Класс, окна раскрыты настежь, но тепло. Снег есть, чирикают птицы. Воздух свежий и чистый. Написал письма маме и в Сыктывкар, бабушке. Потом учил биологию. Учиться не учится.

Вечером посидел часик у Маслова. Грызли печенье и конфеты. Я с сожалением говорил о детстве. О 20 влюбленностях. В двенадцать я пошёл в свою комнату, Золотовицкий, Саблев и Максимов болтали о сновидениях животных. В конце концов решили спать.

Тринадцатое марта. Суббота.

Литература. Лысенко читал рассказ Платонова «Юшка». Сказал – будем писать сочинение: «Добро должно быть с кулаками».

Биология. Биолог вызывает шесть человек. Золотовицкий ничего не знает и пророчил, что вызовут его. Так и есть, с полчаса примерно идёт истязание младенца; в конце Золотовицкий к своему и всеобщему удивлению получает, поклянчив, 4. Затем минут 20 уходит на Соломкина. Потом поточным скоростным методом – остальных. Харламову «для разнообразия» ставят 5.

Лекция по физике. Слушать не хочется. Кое как просиживаю два часа.

Галопом мчимся на обед. В столовой натыкаюсь на красивую девочку. (Она эту неделю дежурит).

После обеда захожу к Туркину, предлагаю поехать в город. Выходим. Вчера Ю.Г. занесла меня в список отпускаемых. Я без шапки. На улице тепло, тает, пхнет весной. Небо голубое. Вдыхаю воздух с наслаждением. Сторож чистит дорожку. Первым приходит автобус 77. Затем на метро доезжаю до Площади Революции и уже знакомым путём иду в ателье. (Сначала захожу в магазин «Ткани» и с превеликими муками покупаю материал). В ателье, к моей радости, принимают. Закройщик, похожий на художника, обмеривает меня. Он, по-видимому, не совсем нормальный.

На Калининской покупаю «Батончик в шоколаде». Вкусно!

На 77 доезжаю до интерната. Ю.Г. отправляет в столовую, там красивая девочка; все закрыто. Беру булку и отправляюсь восвояси.

«Поднятая целина» – не читается. В 10 бросаю её и иду домой, решив в своё удовольствие поваляться и почитать, а там спать. Юрка дрыхнет, никого нет. Я читаю Азимова «Вид с высоты». Пока никаких интересных мыслей. Гаснет свет. Я блаженно вытягиваюсь и чувствую себя дома. Как хорошо засыпать! Приходит Коля, удивляется, что все спят. Но я вырван их сна Колиным тарахтеньем. Долго спорят о Сталине, о Хрущёве. Золотовицкий нападает на всех. Коля: «Мы ничего не знаем». Правильно.

Вечером Юрка сообщил мне, что мы не прошли на экспериментальный тур олимпиады. От нашего класса – Золотовицкий и Панкратов. От интерната на экспериментальном туре 17 человек. Половина!

Четырнадцатое марта. Воскресенье.

Просыпаюсь от всеобщего шушуканья. Все едут на олимпиады. Снова просыпаюсь, как мне сначала кажется, очень поздно – 12, думаю. Но на часах нет ещё десяти. Коля за столом что-то пишет. Приподнимаюсь. Всё тело – в красных вмятинах от складок. Потихоньку одеваюсь. Стыдно перед собой за позднее просыпание.

Спрашиваю, кто дежурный. Оказывается, я. Мою пол, выгнав Колю.

Плюхнувшись на кровать, читаю «Поднятую целину». Маленько вздремнув, предаюсь эротическим мечтам.

Маслов неслышно входит и зовёт на обед.

Табунами проходят девочки в столовую. «Морды», – говорит Маслов.

Забираемся на крышу корпуса «Б». Погода ослепительная. Голубовато – золотая – белая. На горе у футбольного поля маленькие чёрненькие людишки. Скоро становится холодно.

Учу английский, отвратительно медленно, отвлекаясь ежесекундно, в состоянии какой-то расслабленности. И после ужина не оставляет меня английский, а вот затем позанимаюсь аффинными пространствами.

Вечером до прихода старичков сижу над «Поднятой целиной». Я, впрочем, не особенно жажду вернуться. Лень овладела.

С Шуриком ели мягчайшую булку. Спорили о слове «мягонький».

Всё думаю и думаю о конкурсе в Литературный институт. Времени катастрофически мало. Я ничего не знаю.

Зашел в Масловскую комнату, там были билеты экзаменационные, школьные. Ужас! Неописуемый. Истории я не знаю. Литература – ой-ёй-ёй!

Вечером, засыпая, думаю о костюме. И о том, что у меня что у меня дурацкое нехорошее свойство, пережиток капиталистических порядков – думать о разной ерунде, как-то костюм, рубашка. Мысли не хотят уйти с этой низкой темы на что-нибудь более умное, как-то – теория человека.

Пятнадцатое марта. Понедельник.

Лекция по алгебре. Егоров разъясняет аффинность. Картинно, геройски жестикулирует перед доской. Нет, не геройски, просто в свойственной ему манере поведения. Смешной (в добром смысле слова) товарищ. Потешный? Чудной?

Алгебра. Я разделываюсь с кососимметричными матрицами у доски. Абрамыч сегодня, вопреки ожиданиям, не зверствует. Задания требовать не стал. Мною, кажется, доволен.

Лекция по мат. анализу. Скворцов мне сегодня нравится, может быть потому, что интересный материал: $f(x)dx= F(b)-F(a). Анализ, что ни говори, мощная штука. Вчера узнал про длину кривой. Ей Богу, здорово! Костюм у Скворца коричневый.

Шестнадцатое марта      . Вторник.

Утром Ю.Г. выгоняет всех на зарядку. На улице темно. Шурик и Коля дрыгают руками – ногами.

Физика. Три урока. Джон объясняет конденсатор, делаем домашнее задание. Уроки идут быстро, Джон сегодня шутливый, смешливый. В перерыве приходит Маслов, объявляет себя гистериозисным. В конце Джон вдруг объявляет, что недоволен нами. Ну да и Бог с ним.

Физкультура. Смотрим на гэшников, играющих в волейбол. Кричим: «Даёшь футбол!». Мы с Масловым в класс. Урок проходит незаметно. Боялись Ю.Г., но она не приходит.

Обед из горохового супа и лапши с мясом. Я прихожу одним из первых, ем спокойно.

После обеда меня останавливает Ю.Г.: «Едем в Третьяковку».

Дома человек пять играют в морской бой. Приходит Ю.Г., кричит. Все вымётываются на улицу. В полупустом автобусе (17человек) едем. В Третьякове всякие организационные потуги, неудавшееся мороженое, затем тот же товарищ, что и в прошлый раз, рассказывает о художниках 18 века. Интересно. Хоть стоять плохо, долго.

После всего этого с Масловым идём по городу. Я съедаю мороженое. Едем куда надо (я съедаю ещё мороженое). Маслов сообщает, что я сегодня хмельной. Это так. В автобусе я мечтаю о хвосте, чтобы опереться на него и успокоиться.

Ну а после этого в классе до полвторого читаю «Поднятую целину»

Семнадцатое марта      . Среда.

Литература. Лысенко заставляет всех читать и переписывать биографию Твардовского. Он сегодня в плохом настроении, ругает нас. Я пишу, затем, начиная определять добро, забредаю в определение счастья, и тут много понимаю. Счастье – это состояние, из которого человек не стремится выйти, или состояние, в котором он стремится остаться. Развивая это, провожу аналогию с законами Ньютона, прихожу к энтропии, понимая то, щ чём на кружке говорил Лысенко. Понимаю великолепие статьи Достоевского.

На перемене говорю об этом с Колей. Он брыкается.

Мат. анализ. Абрамов опять человек. Уроки идут мирно. Т я побывал у доски, подчищал и разоблачал Золотовицкого.

Сегодня хочется пойти спать рано. Сейчас десять вечера, я пойду в душ, а затем сразу на бок. Историю пробовал учить, но стало невероятно тоскливо. Химию знаю. Физра завтра, Бог с ней.