Девочки, по-видимому, вывесили в нашем холле плакат: «Дорогие мальчишки! 10Е и 10Ж классы! Поздравляем вас с днём Советской Армии!». Будила нас Юлия Григорьевна, тоже поздравляя. Вот одеваюсь, пуговица на белых штанах оторвана, нахожу её. Моюсь, как полагается, иду в класс и кладу книги на парту. Ещё никого нет, темновато, тихо. Рассветает.

Есть захотелось. Спускаюсь и ем с аппетитом колбасу краковскую с манной кашей и кофе. Вкусно. В начале сводит челюсти. Ем осторожно, чтобы не растрескалась губа (она у меня ранена и часто трескается или я сдираю коросту). Поднимаюсь помаленьку наверх, прыгая через несколько ступенек и обгоняя девочек из 10Е.

Физика 3 урока. Вначале проверка контрольной. Я получил три. Но спокоен. Спокойствие в последнее время проникло в мою душу; раньше бы я выл от досады. Я ещё не понял, что это за спокойствие. Может быть равнодушие, истощение нервной энергии. Но может быть, и здоровое спокойствие: «Жизнь – это нечто более грандиозное, чем типовые храмы знания». Мне иногда кажется, что я пытаюсь обмануть себя и выдать за здоровое спокойствие просто истощение.

Литература. Лысенко весь урок рассказывает о формировании Петра Первого.

Физкультура. С Масловым сначала на третьем разрисованном этаже, затем в солнечном английском кабинете зубрим химию. Маслов достаёт Джека Лондона на немецком, книжки на английском. Приходит Кучеренко, Маслов грызётся с ним немного.

Химия. Химичка радует – опроса не будет. Реакции фенола, вонь, огоньки, дым.

После обеда происходит вот что. Мы должны ехать в Третьяковку. Я не хочу: завтра две контрольные – по мат. анализу и литературе. Конечно, хотелось бы поехать, но я решаю всё-таки не ехать. Коля приглашает: поехали. Ссылаюсь на одевание шнурков – долго. Ничего, говорят ребята. Решаю ехать. Подхожу к тумбочке и выталкиваю это решение. Бог с ним, думаю. Позанимаюсь. Остаёмся с Шуриком. Вбегает ЮГ (Юлия Григорьевна): «Ехать обязательно». Одеваюсь лихо, и с радостью в душе сбегаю с Шуриком вниз. Человек не любит решать, брать ответственность на себя. Стоило только сказать, что поездка обязательна, с меня снялся элемент преступления слишком явного – нерадивости. Зато это заменено более глубоким изъяном: я не решил сам, а потащился по течению, обманул себя. «Контрольная – чепуха по сравнению с галереей», – сказала Ю.Г., и я с радостью согласился – да, это так! – но ведь это только после её заявления.

Трясёмся с Масловым в автобусе, сквозь щели летит снег. Я рассказываю, кто обо что стукнется, автобус куда-нибудь. Маслову уготована судьба вылететь в окно.

Галерея. Чернявый лысеватый карлик рассказывает о картинах. С ним пытается спорить проспиртованный рыжий дядя – по всей видимости художник в прошлом. Чернявый пренебрежительно отклоняет пьяницу. Так проходят 17 и 18 века, и проникаем в 19. Потрясающий портрет Головкина. Пейзажи привлекают меня более всего. Вокруг нас крутятся «прилипалы» – две рыжих девочки, тёти и дяди.

Уходим, наконец. В гардеробе Андрею не дают шубу – говорят: «Женская».

Идём к метро по улицам, чрез мост, над обледенелой речкой, которую я сначала принял за Москву-реку. Потом переходим через настоящую Москву-реку – на воде плавают льдины. Идём долго, я замерзаю и опускаю уши шапки, которую дал мне Алексей. Выходим на Арбат, где красноватое здание метро. Юрка и Гамзат идут на автобус, мы с Масловым спускаемся вниз. Хочется мороженного.

Доезжаем до Кутузовской и прыгаем в подъезжающий «77». Мне вспоминается приезд с последних каникул, становится грустно-прегрустно.

В автобусе Андрей и Шурик. На остановке «Интернат» выходим, я иду за мороженным. По дороге назад ем его. Руки промерзают до невозможности. Глотаю кусками – поскорее бы только. Хорошо – не пустыня.

Влетаю в интернат и поднимаюсь наверх. Снимаю рубашку – треск, наэлектризовалась тёршись о майку. Показываю феномен Коле. Коля болен.

После ужина поднимаемся в класс, там зубрим биографии писателей. За интегралы не берусь. Работоспособность ужасающая; отвлекаюсь чрезвычайно легко, большую часть времени болтаем с Шуриком.

Спускаемся вниз, мне хочется спать. Сегодня лягу в одиннадцать. К интегралам не прикасаюсь. Отвратительное состояние. Я тягостно ощущаю свое бессилие. Мир в чёрных тонах. Невозможно взяться за книгу. Всё-таки, по-видимому, это истощение. И опять спокойствие. Я ни капли не боюсь контрольной, хоть и не притронулся к учебникам. За десять минут до отбоя вяло спускаюсь вниз, прихожу в комнату, залезаю в постель. Не съесть ли груши? Но опять не хочется. Не знаю почему я не хочу открыть их.

Погас свет. Радио бормочет о спортивных новостях. Замолкает на минуту. И вдруг! Песня. Я толчком просыпаюсь и приподымаюсь на постели. В комнате темнота. Все спят. Звучит музыка – песня.

«Заливала землю талая вода

Из-за моря гуси лебеди вернулись».

Музыка бьёт меня, я лежу и готов плакать, в голове и во всём моём теле разлита непередаваемая раздирающая грусть. Тоска по дому, тоска по чему-то неведомому, какие-то воспоминания, чувства едва уловимые обрушиваются на меня. Что же творится в моей душе? Я в другом мире, в другом измерении, я плачу! Нет, не слезами, это не глаза плачут, это стонет всё во мне, это плачет всё моё существо, вся моя душа! Господи, какая ГРУСТЬ. Корчусь на кровати, застываю. Музыка во мне, охватывает меня, я жадно ловлю последние аккорды.

Не знаю, что со мной было. Никогда я не чувствовал так себя. Может быть в детстве, вдали от дома, когда он снился мне, и я проникался с всеобъемлющей грустью. Эта музыка, вырвавшая меня из сна в тёмной комнате, в одиночестве, потрясла меня невообразимо, как же как те сны, может быть ещё больше. Состояние души моей было необыкновенным. Я не смог описать его.

Началась другая песня. Я встал и выключил репродуктор. Как я плакал!!!

Двадцать четвёртое февраля. Среда.

В 8:00 поднялся, выспался на славу, чувствую себя свежим и полным сил.

Лекция по биологии, 2 урока. Кое-как записываю все эти эксперименты с бабочками и сойками.

Литература, 2 урока. Лысенко ругает составителей учебников, Жданов – сволочь. Повесить хочет их. Рассерчал он очень. Лицо плачущее. Страдание настоящее, когда он цитирует и говорит о Зощенко и Ахматовой.

Мат. анализ, 2 урока. Контрольная. Абрамов отвратителен, даже условие не хочет повторить.

Обед поразительно несъедобный – красный свекольник и политые кислятиной котлеты с кашей.

Дома немного лентяйничаю. Вспоминаю о письме Солженицину, о котором говорил Лысенко и ещё раньше мама. Иду в читальный зал и нахожу его в «Литературной газете». Наткнулся на объявление о творческом конкурсе в Литературный институт.

Прихожу в класс, там Саблев и Шурик, заявляю, что неплохо бы поступить в Литературный институт. Написать что-нибудь гениальное. Юрка смотрит на меня испепеляющим взглядом, потом хохочем. Говорим о всякой всячине. «Если тебя ударят, подставь левую щёку». Я говорю, что это написал удивительнейший, гениальнейший человек. Юрка говорит о повторении обстановки.

И точно, я писал вчера последние строчки, сидя на ступеньках перед закрытой шваброй дверью. Внезапно я ясно вспомнил, что этот момент уже был несколько дней назад. Вернее, не ясно, но достаточно неоспоримо для меня. Возникло воспоминание – я сижу так же, и пишу. И тут я понял, что этого не было. В дневнике это не отмечено, и, поразмыслив, что этого на самом деле не было. А между тем у меня мелькнуло воспоминание. Стало страшно, даже слёзы выступили. Мелькнула мысль о сумасшествии. Помчался стучать в двери.

Забытый факт: в субботу перед олимпиадой ходили с Юркой заправлять авторучки, и он мне рассказал, что его старший брат учится в Литературном институте. Я промерз ужасно.

Двадцать пятое февраля. Четверг.

Химия. Я получаю трояк. Та же участь постигает Юрия Саблева. Он недоволен, надувается и спорит. У доски я изрядно покраснел. Пытался писать наудачу, ну и чушь же выходила.

Английский. Получаю четвёрку. У доски веду себя глупо, отвратительно. Развязно улыбаюсь, чувствую себя центром мира. Понимаю всю глупость моего поведения, но ничего не могу с сбой сделать. Вызвался к доске я сам. Хочется бросить всё, сесть и сидеть, положив голову на руки.

Физкультура 2 урока. Обрадовался было лыжам, да оказалось напрасно. Снег мокрый. Ребята разошлись играть в футбол и волейбол, я дома свалился на кровать и уснул.

После обеда принялся, наконец, за открывание консервов. Открыл и раздал ребятам. Мне достались три половинки. Ребята выпили сок. Вкусно. Юрка пришёл, притащив письмо от бабушки и сестры Танюхи. Я стал хранить письма. Сегодня искал два последних, но не нашёл. Боюсь, что потерял.

Продвигаясь после обеда домой, остановился у телевизора, где Роднина и Уланов стояли под табло с цифрами 5.9. Здесь был Пуцато, красивая девочка. Пуцато радовался, что наши «громят капиталистов». Я побрёл домой.

Отправился в класс. Сидел над проклятой задачей о дополнении до базиса. Основную теорему доказал сразу. Так до одиннадцати и промучился, воя от досады. Ничего не вышло! Выгнали ребята, один похож на моего маленького «профессора утку» – так я когда-то назвал встретившегося мне возле нашего дома мальчишку.

Сейчас без пятнадцати 2, я пошёл спать. Было страшно, как всегда. Засыпал, думая о доме, и о майских будущих каникулах.

Двадцать шестое февраля. Пятница.

Встаю в 8. Чувствую себя неважно. Нужно бы ходить на физзарядку. Но я еще не дорос до полного осознания этой необходимости. Поэтому вяло одеваюсь и иду в учебный корпус. В классе лихорадочно раскрываю тетрадь по истории и учу домашнее задание. Но Пуцато на первом уроке устраивает:

Обществоведение 1 урок. Пуцато рассказывает о коммунизме, двух стадиях. Нехорошо что он улыбается и хихикает, как старя дева, рассказывая о будущем обществе. Ронгин, класс поддерживают его. Пуцато же их и ругает притворно. Ронгин идиотствует в полную меру своих способностей. «Что будет, если назначил человек свидание и сломалась машина? Будет ли труд ему в радость?» Пуцато что-то рожает в ответ, впрочем, чепуху какую-то. Рожин ещё что-то говорит о половых чувствах. Пуцато улыбается и молчит.

На перемене собираемся у окна. Пуцато разглагольствует об экзаменах, обещает, что все мы получим 3 по этой теме.

История. Минут 15 Пуцато говорит о завтрашнем вечере «ежей», хочет сообразить пунш. Народ поддерживает, собрали уже 60 рублей. Пуцато рассказывает о своём умении готовить коктейли и пунши, об американской книге по этому делу, утащенной прошлогодками с выставки.

Математика, 2 урока. Приходит злющий Абрамов, дает задачи, потом, когда Маслов у доски, обрушивается на нас с десятиминутной контрольной. Совсем уж нехорошо отнесся Абрам к Маслову, мы заклеймили его уже в аквариуме, на перемене. «Эм Аслов».

Вечером беру учебник по физике Калашникова. Начинаю читать и понимаю, что ничего не понимаю. Совершенно потерял соображение, путаются напряжение, разность потенциалов. Ужас. Сегодня не разобраться. Самое главное – не понимаю физического смысла.

Двадцать шестое февраля. Суббота.

Биология. Биолог опрашивает очень многих. Маслов об эволюции уха. Молодец; пятак. Биолог подсмеивается над Андреевой работой (эволюция в неживой природе, говорили о ней ранее.) Вот и всё.

Литература. Лысенко вызывает Саблева – рассказать о формировании Петра. Тот рассказывает почти всё, что говорил Лысенко. Под конец ошарашивает Фоминыха, Харламова и меня, дав тему доклада на следующем уроке: Глубина изображения социальных противоречий в «Петре».

Физика. Лекция. Индукция. Рамки, площадки. Под конец выходит «конфузия»: некоторым показалось, что Стучебников отпустил. Человек шесть галопом мчатся вниз, в столовую. Я, сдерживаясь, спускаюсь потише. Бегут люди из других классов, я удивляюсь, что меня не растоптала толпа. В столовой садимся, а наших нет; пусто. Смеёмся. Наконец врываются – Стучебников и не думал отпускать, здорово получилось.

Все готовятся к вечеру, я сообщаю, что еду за вином. Беру шапку у Туркина и выхожу на улицу. Морозец. Дует в спину. Сажусь на «77» автобус. На Кутузовской совершаю пересадку, в метро доезжаю до «Киевской», там переваливаю на другую линию, еду до «Площади революции».

Иду по улице Горького до Большой Бронной, ателье не принимает, приходи после третьего числа. В ателье сидят тёти, девушки, в окне виден лысый закройщик. Я ощупываю серый материал, недоволен. Иду в ГУМ, съедаю мороженое с вкусным стаканчиком. И здесь есть ателье, однако и отсюда прогоняют, тот же ответ: материала хорошего нет. Проклятье!

К ужину, повторив в обратную сторону все пересадки, в набитом автобусе возвращаюсь.

Ужинаю. В нашей комнате ни одной кровати. Столы рядами. Готовимся к встрече со стариками. Я в Масловской комнате, бежим за тарелками. Девочки накрывают столы. Часам к девяти начинаем. Приходят стариканы. Три девочки среди нас, три у них. Интересный белобрысый хромающий и переваливающийся карлик. Его здесь явно уважают. Пуцато речугу толкает. Пьём кофе, едим пирожные. Говорят: Гусь, Зиль, директор, стариканы некоторые, Туркин забарахтывается, Пуцато с грустным лицом выслушивает речь Зиля, в которой тот затронул нашего почтенного историка. Весь день Пуцато из сил выбивался, теперь жаждет хорошей атмосферы. Гусь – заправский комик из балагана, ей Богу. Встаём, поют стариканы гимн ФМШ, кое-кто из наших стыдливо открывают рот. Выходим, тушат свет, запускают магнитофон, одна пара вроде как танцует.

Столпилась туча народу в холле, слушают кого-то.

Грустно, как на всяком вечере. В бытовке, однако-же, поймали румяного до невозможности, рыжего, из ВМК. Умный парнишка, Пуцату уважает донельзя, рассказывает о своём факультете.

В крайней комнате ещё трое – умный тихий грузинчик, отличнейший по видимости парень-заика, и аутсайдер-молчальник. Рассказывают о Физтехе, и рассказы возбуждают во мне грусть. Хочется и не хочется идти в физику.

Гасят свет, спускаемся в общий холл, там танцы; маленький девятиклассник умопомрачительно извивается, все хохочут. С Юркой перебегаем на другую, тёмную сторону.

Часов в 12 всё закончено, иду в класс. Читаю «Петра» до половины четвёртого. Возвращаясь, сталкиваюсь с Гусём. Стариканы, несмотря на позднюю ночь, в комсомольской комнате, в классах.

Я отправляюсь спать.

Двадцать восьмое февраля. Воскресенье.

В семь часов меня будят «олимпийцы» – отправляющиеся на олимпиаду. Моют пол, двигают мою кровать, уезжают. Засыпаю и сплю до десяти. Маслов встречает меня: «С добрым утром».

Холодно. Надев куртку, читаю «Петра».

Обед: воскресный, неудобоваримый.

Приезжают Юрка и Золотовицкий. Золотовицкий смешит меня задачами.

Ухожу от него в аквариум, пишу там открытки, с днём 8 марта; пишу с чувством, искренне, получается какая-то ерунда. Ну да Бог с ними. Бросаю конверты внизу, в ящик.

Читаю в аквариуме. Золотовицкий надоедает чертежными задачками.

Читаю до 11. Временами охватывает отчаяние – читать ещё ой-еёй! Скорость ужасная – 30 страниц в час. Иногда теряю смысл читаемого, просто вожу глазами по строчкам. Плохо дело.

На одиннадцати успокаиваюсь. Выгоняет меня некий товарищ, однако оплошал он: заглянул в комитет. Я улизнул наверх. Там вхожу во вкус, читаю спокойно, со смаком, читаю до трёх. Иду домой. Ветер воет в переходах, стучит в окна. Темно до ужаса. Засыпаю в холодной комнате.

Первое марта. Понедельник.

Просыпаемся в адском холоде. Вылезаем, как тараканы, стуча зубами. Бежим в класс.

Четыре элементарки. Решаем, пыхтим над стереометрией.

После уроков читаю. Читаю спокойно. А вчера ещё было ужасно. Хотелось бросить это навязанное чтение. Ясно ощущалось моё дурацкое положение. Сегодня отголоски этих настроений ещё бродят во мне. Всё не представляю, что буду говорить по теме.

После ужина тоже чтение. В одиннадцать встал за дверью, тётенька не заметила. Стал думать над докладом. Устал смертельно. В два ушел спать. Возвращался тихо-тихо, как бы не услышали чудовища или забравшиеся бандиты. Ступал мягко. Форточка была распахнута настежь, холод зверский. Закрыл.

Маслов сообщил мне, что я зеленею с каждым днём. Ничего. Скоро высплюсь.

Второе марта. Вторник.

Сегодня в 8 Шурик выскочил, стуча зубами, и влез в штаны. Прыгал долго. Холод, кажется, дальше некуда. Абсолютный нуль. Андрей выскочил, сверкая кальсонами, запрыгал. Золотовицкого расшевелили, лежал, бедняга, клубком, одеяло валялось на полу. Встал, запрыгал смешно, часто. Прыгали втроём.

Вот и я вылезаю, одеваюсь (рубашку не снимал). Брюки холодные.

Литература. Я начинаю говорить (что-то). То да сё, получается плохо. У Фоминыха ещё хуже. Варламчик понравился Лысенке, молодец, говорит. Сам рассказывает по теме. Вот оно что! Неплохо. Но я считал, что всё это общие фразы и не хотел говорить их. Хотелось чего-то весомого, конкретного. Лысенко же говорил эти фразы, и выходило неплохо. Темы я действительно не охватил. Не вдумался в название. Плохо.

Перемена. Поднимаюсь на пятый этаж. Я думаю всё о злополучной теме – угробил 20 часов на чтение романа, Харламов на переменах выписал цитатки, прочел их и был таков.

После обеда – собрание. Много крику, шуму. Ю.Г. обозлилась до невозможности. Грозится своим кондуитом. Негодующе смотрит на нас, кричит: «Вы же комсомольцы!»

В кабинете слушали Лысенко. О средневековье, о Шекспире, о Марло, о Гамлете говорил Лысенко. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно». Говорит о выставке шизофреников, об абстракционизме. Под конец о «битлах». Завтра кружок. Нас было довольно мало.

Опосля ужина понимаюсь в комнату с ароматным батоном. Сию благодать кладу в тумбочку.

Иду в класс. Серёга забирает у меня «Разгром». Юрка читает «Любовь Яровую». Сейчас 22:15. О сочинении не думается. Я испытываю муки сомнения: три ночи не спал, хочется лечь в 11. Вряд ли что-либо вообще сейчас выйдет. По дороге домой встречаю доброго хромого сторожа-старичка, выключившего только-что свет. Дома пахнет яблоками. Гамзат получил посылку. У меня на тумбочке – 5 шоколадных конфет, 2 яблока. Недурно! Ложимся. Разговор заходит о странных случаях. Я рассказываю о стуле, внезапно возникшем у меня на пути в темной комнате. Киинунен сыплет рассказами По. Я нахожусь в состоянии ужаса – страшно вспомнить что вчера брёл по тёмным коридорам. Бормочу всякую ерунду, Коля злится, вопит. Незаметно разговор иссякает. Засыпаем.

Третье марта. Среда.

Подниматься не хотелось. Как когда-то чуть не с рвотой вспомнил о предстоящей в воскресенье олимпиаде. Я дежурный. Все ушли. Медленно подметаю. Решаю не ходить на лекцию по биологии.

Лекция по биологии. 2 урока. Пишу, вернее пытаюсь писать сочинение. Приходят две тёти, записывают мою фамилию. Машинально говорю: болен. Когда они уходят, удивляюсь этому.

Наконец часы приказывают уходить. У нас холодно, быстро переодеваюсь, бегу в школу.

Литература. 2 урока. Пишется транспарант на доске: «В.С.! Мы не готовы. Просим сочинение на дом!». Приходит Лысенко, смеётся. Сначала артачится, потом разделяет на две группы: первая – сочинение, вторая – инвентаризация писателей. Сочинение не двигается, читаю «Разгром», делаю пометки, просто зеваю.

Мат. анализ. Абрамов. Интегрируемость по Риману. Гибнут Воронов и Васильев. Абрамов скучно и размеренно обещает изжить Воронова.

Обед. Несколько запоздали. Я съел только котлету с перловой кашей. Показалось вкусно.

Иду в комнату, с Юркой бежим в школу, захватывая гамзатовы орехи.

Приходят две девочки. Приходит Лысенко. Рассказывает о наших будущих занятиях, сегодня – об экзистенциализме. Между прочим, Лысенко обещает нам сказать о чём-то своём, о своей идее, которая объясняет всё. Это интересно. Мне тоже с некоторого времени хочется исходя из какого-то основного положения объяснить жизнь людей. Чувствуется что-то такое есть, некий простой, но неуловимый принцип.

Выходя от Лысенко, понимаю, что экзистенциализм – это и есть объяснение исходя из аксиом. Я немного проник в сущность философии. Было время, когда казалось – никчемная штука. Но она объясняет мир. А человек всегда хочет объяснить и делает это, пусть примитивно.