В комнате происходит спор с Колей. Коля утверждает, что искусство – проявление животности человека. До одурения продолжается этот спор. Коля твердолоб, ословат. Устаю страшно.

Восемнадцатое марта.       Четверг.

Поднимает нас Ю.Г. Быстро пробегает, говорит: «Тю-тю-тю!».

История. 2 урока. Конституция СССР. Клюю носом. На перемене Пуцато треплется о морском бое. Я мол!.. А раньше ребята!.. Турниры!..

Английский. Англичанка опрашивает пересказ Лобачевского. Я сижу, думаю. В блокнотике помечаю начатки будущей системы человека. Иногда ужасаешься. Вдруг приходит понимание невероятной сложности, почти неразрешимости. Я ничего не знаю.

Физра. 2 урока. Спускаемся вниз с Шуриком. Лыжи. Ухожу домой. Там, укрывшись покрывалом и повернувшись головой к окну, читаю Шолохова. Глава о Лушке, кликушей закричавшей по сыну Фрола Рваного. Любовь? Нагульнов (!). Типу-у-ус. Нет. Ти-и-и-пус!

Обед. Суп с плавающими хлопьями сметаны и горошинами. Котлетка, компотик.

Дома играют в морской бой. Приходит Маслов, говорит, что у меня приятные кости. Я польщён. Идём к нему, до четырёх говорим, а затем идём на конференцию о Парижской коммуне. Собирается президиум. Жиденькие доклады. Начисто забытые стихотворения, по складам читаемые с бумажек. Докладик Грибко. Гремит в зале Интернационал. Все, сидевшие в зале, занимались своими делами. Читали, писали, флиртовали. Кон-фе-ренция! Потом мы уходим. Рядом со мной стояла красивая девочка. Я ничего не предпринял. Хоть душа и терзалась.

После ужина начинаю делать задачу. В зале идет кино. Слышна музыка, пионерские песни. Кино проходит дьявольски быстро. Я решил задачу! Подхожу к окну, радуюсь себе. Сейчас буду читать Шолохова. Читаю в умывальной, где Киинунен, Золотовицкий и другие играют в морской бой. Ухожу в половине второго.

Девятнадцатое марта      . Пятница.

Иду в класс, по дороге нагоняет Золотовицкий: ушел, оставив Кондратьева и Венкова дежурить. Золотовицкий «не дурак».

В классе ожидаем Пуцато, но он не приходит. Урок бездельничаем. Маслов нападает на меня, зажимая в угол. Саня Кустов и Шишков цепляются и выкатываются из класса на глазах изумленной публики, слушающей лекцию.

На втором уроке присутствует Ю.Г. Максимов читает политинформацию по журналу «Новое время». Про нефть, скандинавов и прочее.

Лекция Скворцова. Скворцов дает объём фигуры вращения. Я слушаю с жадностью, почти животной. Это полезные знания, аппарат с которым можно кое-что делать. Алгебра не то – абстрактный интерес, восхищение красотой и законченностью, самоутверждение.

Из аквариума идём в столовую, нас не пускают: наверху лекция о гигиене. Идём в зал, собирается народ, шумит. Потом все замолкают и жадно собираются около лысого толстяка, который бормочет о половой гигиене. То и дело зал гремит от хохота или гудения. Когда дядька начинает говорить о курении, зал мгновенно наполовину опустевает.

Кучер говорит, что дядя излагал прописные истины.

Смеясь, по лестнице спускаются девочки. У них была лекция по тем же вопросам в аквариуме. Я делаю каменное лицо.

Я после этого учу биологию. Потом физику. Потом иду на ужин. Там ем пирог! Ух, хорошо.

Начинаю разбираться с переменным током. В десять бросаю. (Пишу дневник).

Уже одиннадцать. Завтра контрольная. Шолохова я не достал. Пойду спать. Загляну в Брушлинского. Скурихин трёт почти сухой тряпкой пол. Доска грязная. Почему они все так дежурят?

В комнате долго не засыпаем. С Колей играем на гитаре, передавая из рук в руки. Коля пляшет дикарём на кровати, спихивая постель на пол. Смешно до невозможности. Я побиваю его подушкой.

Двадцатое марта      . Суббота.

Проснувшись, иду в умывалку. Ухожу. Коля сиротливо собирает вещи. Я смеюсь. Коля: «Свинство, нужно что-то менять». «Ты же сам выступал за это».

Литература. В конце урока Лысенко говорит: к среде приготовить доклады. Ух-ты!

Физика. Контрольная. 2урока. Задачи лёгкие, супротив ожидания. Три из них решаю хорошо. Женя (физик): «Через пять минут сдавать». У меня опускаются руки, хочется плакать от досады. Кое-как за три минуты по наитию, нестрого, решаю четвертую. Иду в столовую, на чай. Приходит Маслов, сумрачен.

Лекция по физике. С Туркиным садиться не хочется, сажусь поближе к сцене. Колебания.

На обед все срываются, мне смешно, оставляю тетрадь в классе и иду. Писем мне нет.

В комнате нечто вроде собрания. Образуем коалицию против «20 минут». Еще бы один голос, и дело в шляпе. Ни к какому выводу не приходим. Единственно разумно конечно отменить эту систему. Система должна быть должна быть такой, чтобы не проявлялись дурные качества человека. Здесь же все обзывают друг друга свиньями, возникает вражда, комната третий день не убрана.

Ронгин зовёт всех на субботник. Я выхожу на улицу.

Сбиваем лёд с дорожки около интерната. День тёплый, я без шапки. Ребята скатывают громадный ком снегу. Кидаются снежками. Вертится Гусак, то же Директор, Завуч. Побиваем снежками Харламова, он бесится. Наконец бросаем лопаты и уходим.

Прочёл сегодня 160 страниц Шолохова. С Масловым немного говорим, он хочет выпить у меня кровь. В холле тягучая грустная музыка, танцуют.

До половины второго, с Сумкиным, остались с Шолоховым. Я прочёл ещё 140 страниц, осталось 220. Потом стали спускаться. Я вернулся за книгами. Сумкин, бедняга, стоял, не попытавшись вырваться. Добрый дед выпустил нас. На этаже, двигаясь в свою комнату, я умирал от страха.

Двадцать первое марта. Воскресенье.

Олимпиада. Я решаю три задачи из пяти, досадую немного, но спокоен. Опять это тугодумство меня подводит.

После обеда я беру Шолохова и иду в класс. Там Коля. Читаю, списываю содержание глав. Коля учит полит. экономию, оторвавшись, вместе хохочем над записанным мной содержанием. Хочется кончить эти 220 страниц пораньше. А книга хорошая. Хорошая книга. Дочитываю, весь пронизанный грустью. Нагульнов… Иду вниз, за шмотками, и в голове грусть, и тягучая, ужасно грустная музыка на устах.

У Туркина, с которым я стал холоден в последнее время, беру полотенце. Я заметил, что охладеваю ко всем, рано или поздно. Но они и сами виноваты. А и мне грустно и больно.

В умывальной никого, половина одиннадцатого. Долго наслаждаюсь тёплой водой. Приходит Коля, моется, подтягивается на трубе.

В голове – мысли о человеке, только что родившемся. Он никто, беспомощный зверёк. И если его не возьмут люди, он останется зверьком. Чистая бумага, на которой люди пишут и делают его человеком. Он сам – ничто. Человека нельзя рассматривать как нечто самостоятельное. Разум не то, что биология. Зверьки становятся зверями. Человек сам не станет человеком. Люди вместе!

Пока я моюсь, успевают вымыться несколько человек. Я думаю: «Кажется, я всюду медлителен».

Одеваюсь, вытершись не слишком хорошо пахнущим полотенцем Туркина. В холле – серебряноголовый сторож. Значит в умывалке свет. Так и есть, свет даже в комнатах.

Хочется интересного разговора. Не получается. Говорим только о разбитом окне. Макс, легонько бросив мяч, высадил стекло. Кроме того, сегодня в школе вдруг что-то ужасно загрохотало. Стекло звенело весьма громко, я думал, что из окна вылетел человек.

Постепенно засыпаю. То и дело слышится: «Ура! Семь – один». Это наши играют в хоккей с финнами.

Двадцать второе марта. Понедельник.

Киинунен дежурный. В 8 вскакиваю. Голова приятная, мягкие чистые волосы. Расчёсываюсь в комнате Туркина, лицо чем-то не нравится. Иду в класс.

Лекция по элементарной математике. Гусь рассказывает три раздела стереометрии. Щеголяет «призьмой», вставляя мягкий знак. Грозится зачётом и показывает применение векторов в геометрии.

На перемене пристаёт Маслом, надоел хуже горькой редьки!

3 урока элементарной математики. Начинается опрос домашнего задания. Я сижу как на иголках. Сначала гибнет Гамзат. Затем цепь провалов заставляет Гуся спрашивать всех подряд. У большинства в журнале появляется 2, изредка 2+. Гусь задаёт в отместку агромаднейшее задание.

Далее решаем задачи. Я рисую у доски сечение куба. Увлекаюсь, решаю всё быстро. Но под конец мой пыл охладевает.

2 урока английского. Разбираем и читаем «Pierre de Fermat». За две минуты до звонка англичанка милостиво отпускает нас.

После обеда в комнате назревает генеральная уборка. Саблев правда хорохорится, не хочет убирать, но его пригинают.

Бегает Ю.Г. Я по такому случаю надеваю шнурки и остаюсь в школьных штанах.

Перед английским письма от мамы и от бабушки. (Письма от 18 марта).

В письме от мамы написано про сажение картошки в прошлые годы. Вспомнил я, и стало мне грустно как всегда, когда я прикасаюсь к этому времени, и захотелось вернуться в него, и тут же стало понятно, что это невозможно. Март, копание земли, и книга «Мартин Иден». Пожалуй, ещё грустно будет покидать этот интернат, прижился, привык.

Что-то ещё решаю, неважно. Самое главное после одиннадцати. Иду домой, там происходит оживлённый разговор о фруктах-ягодах. Я говорю: «Можжевельник – северный виноград». Страшно, на весь этаж хохочем. Золотовицкого это приводит в восторг. Он умирает со смеху. Поняв, что сказал что-то не то, я продолжаю для смеху свою политику, хохочем ужасно.

Двадцать третье марта. Вторник.

Физика. 3 урока. За контрольную получил 4+. Злюсь. Джон, улыбаясь, сказал: «Ты написал хорошо». Мельчайшие вычислительные ошибочки меня подвели, и в результате: +(-) +(-) +(-) +(-). Коля и Золотовицкий восхищаются красотой этой строчки. В конце занятия Джон назначает на интернатскую олимпиаду Харламова, Золотовицкого и, подчиняясь дружному воплю масс, меня и Колёсина. Я и доволен, и недоволен.

Химия. Новый материал. В кабинете вонь. Химичка сливает реактивы, окутывается пламенем и т.п. Отпускает, повздорив.

После обеда «вторничник». Выгоняют на улицу. Перед этим происходит драка Золотовицкого и Максимова за пододеяльник. Меня она повергает в неописуемое изумление. Они готовы убить друг друга. У Максимова нечто вроде приступа. У Золотовицкого – потрясающая ослиность.

На улице скребём бумаги, мусор, снег. Делаем плотины. Погода тёплая, пахучий сырой воздух глотаешь с наслаждением. Ручьи текут вовсю.

Уходим. До семи немного времени, я быстро ворошу задание по мат. анализу и, убедившись, что оно легко, бросаю. Решаю всё посвятить докладу по литературе.

Читаем эротический рассказ некоего идиота. Коле нравится!

Идём на ужин.

Объявление о диспуте «О культуре поведения». Кажется, не очень-то притягивает народ. Но нет, через несколько минут зал полон. Я занимаю место у входа, обеспечив отступление. Терзает чувство долга: надо писать доклад.

Зильберман и Лысенко приветливо говорят о чём-то, Лысенко смеётся.

Я ускользаю и ухожу вниз, в каморку. Там думаю, но ничего выходит. Тут в голову приходит нечто вроде динамики в обществе: я ввожу новое понятие – блок ценностей. Дьявольски интересно. «Теория человека» начинает выкристализовываться. Исходя из концепции блока Ц начинаю обдумывать «Поднятую целину». Всё вроде бы хорошо. Я доволен собой до безобразия.

Заглядываю в актовый зал. Говорим с Ястребовым – товарищи по теме. Ястребов восхищается Лысенко. Говорим приятно, по-человечески.

Между тем, подходит 11. Перебираюсь в 9Д, там делаю вступление, написав которое, понимаю глубже Лысенковскую речь о Шекспире и о творчестве Быкова. Интенсивная жизнь человека -> проявление общечеловеческих черт. Нас выгоняют красивая тётя и усатый дядя. Окольными путями возвращаюсь.

Около часу я выдыхаюсь. Идём вниз, долго стучим в закрытую дверь. Усатый записывает нас.

Двадцать четвёртое марта. Среда.

Утром Гамзат бузит, не хочет передежуривать, хоть получил вчера «2». Я, говорит, просвещаться хотел, слушал диспут. Киинунен его уламывает.

Мат. анализ. 2 урока. Урок серый, Абрамов изредка пошучивает. Все мне кажутся болванами. Если бы мне было интересно, я был бы здесь царём. А может, всем им неинтересно? Насчёт царя я не шучу. Я чувствую в себе «силы великие». Хотя! «Если бы да кабы» говорить довольно глупо.

Обед. Налопываюсь прилично.

Идём к Лысенко с Юркой, Максимовым. Просим провести дополнительное занятие. Лысенко разводит руками, смеётся: «Не могу». Компенсирует минутами своего присутствия, говорит о фрейдизме, экзистенциализме, о «девственнице, держащейся за одно место». Наконец, расходимся, когда он начинает настойчиво пятиться к двери.

Я тут же дома надеваю шнурки и, плюнув на всё, еду на примерку костюма. Не везёт, костюм не готов. Возвращаюсь. Погода холодная, дует пронизывающий сильный ветер, метёт снег, залезает под пальто. Покупаю узорчатое мороженое и заезжаю в «Дом книги». Покупаю четыре книги, все интересные: «Современную биология», «Антологию мировой философии», 2 том, «Психологию 20 века», «Философию сознания». Приезжаю домой, и Юрка говорит: «Отличные книги». Прочитываю несколько страниц о фрейдизме. Молодец он, создавал «картину человека». К сожалению, в книге мало о нём.

Ужин вкусный, котлета, чай. За нашими столами никого – все на лекции Брагинского. Я помогаю Юрке решить задачу – (1+a)*x>1+a*x. Потом приходит Киинунен, получивший две двойки. Сейчас больше 11, но на этажах свет. Тут вспоминаю о роли Ленина на III съезде. То и дело раздаются крики в холле: СССР – ЧССР. Я пойду, посмотрю, потом буду читать «Антологию философии». По радиосети разносится голос Озерова, СССР – ЧССР, 3-3. Конец. Перемен нет.

Конспектирую статью о III съезде. Статья, конечно, не для нас, она ценна лишь как исторический документ.

Около двух ложусь спать. Как и в каждый вечер снимаю штаны, рубашку, носки и делаю нечто вроде кувырка назад, под одеяло, замирая от холода. Постепенно согреваюсь. Перед глазами – спящий Коля Венков. Темно, тихо.

Двадцать пятое марта. Четверг.

История. 2 урока. Пуцато радужен, обещает чуть ли не всем пятёрки. История! Сегодня утром листал справочник МГУ. «Пособие по истории», мне бы не помешало.

Идём через зал на химию. Пуцато идёт с нами и треплется, и треплется. В кабинете он шуткует с химичкой.

Химия. Несколько человек к доске. Пишу реакции электролиза.

Английский. Читаем «Pierre de Fermat». Я мгновенно получаю пять, даже удивлен.

Физра. Ну её всё-таки. Узнав, что футбол, иду на этаж. Читаю о Фрейдизме и поражаюсь: ведь Id – это Био. Но собственно в остальном не то. Пансексуализм? Мне это кажется не естественным. Но всё же здорово – теория человека налицо.

Отборочная олимпиада по физике. Опять то же, что и раньше – 3 часа бьюсь над простой задачей. Почему-то я не умею бросать и браться за другую задачу.

Весь день прошёл под знаком дум о факультете психологии. Думаю, и думаю, иногда уже бесповоротно решаю. Но риск, риск… Ответственность. И боязно – вдруг это минутное увлечение. Но думаю, что нет. Приходится делать выбор, решать. Вся жизнь впереди туманна и неясна. Я могу погибнуть как человек – это страшнее всего. Иногда так ясно возникает картина моей гибели – полный упадок, конец всех стремлений. Сейчас одна из раздвоенных точек, о которых я хотел написать фантастический рассказ. А может, всё предопределено? Бихевиоризм! Тем не менее предопределённость сочетается с необходимостью действовать. Сегодня укрепилась мысль, что в интернате было хорошо. Странно? Нет, я уже привык к этому свойству. Человеку свойственно привыкать, приспосабливаться. Из настоящего прошлое кажется хорошим. Впереди неизвестность. А в интернате всё-таки было легче. Плыть по течению легко. Человеку хочется покоя, тихого счастья.

Впереди пока два пути.

Работа по обязанности в «точных науках» и «подпольное» увлечение «теориями человека».

С головой окунуться в «теории человека». Риск, ответственность перед родными. Но мне кажется, что именно так нужно сделать. Жить половинчатой жизнью нельзя.

И ещё страшно – вдруг психология – это вовсе не то, что мне нужно. Но я читаю Ярошевского и пока вижу, что это то.

История, история! Возникла даже мысль выучить её на каникулах.

Близится жаркое время – все вдруг накинулись на нас с зачётами. Ох и попаримся!

Двадцать шестое марта. Пятница.

История. 2 урока. Пуцато ставит несколько двоек за 44 год. На перемене рисует на доске карту и говорит о дороге Хо-Ши Мина. Потом Сумкин совершает колебания у доски и шерудит рукой в кармане. Пуцато говорит нарочито громко, с игривыми интонациями.

Алгебра. 2 урока. Делаем всякие интересные задачки с четырёхмерными кубами. На первой парте сидит некий товарищ в очках с боль-ши-и-им портфелем.

Лекция по алгебре. Абрамов даёт красивейшие вещи! Аксиоматически вводит скалярное произведение и пляшет! Красота неописуемая. Я наслаждаюсь, словно произведением искусства. Абрамов и сам живёт, горит, волнуется. Он мне сейчас нравится. Я горжусь человеческим разумом.

В конце потрясённый брожу по аквариуму. Если бы так построить теорию человека.

После начинаю читать Богена. Иду домой и до ужина читаю Богена. Я мёрзну, укрываюсь курткой, немного дремлю и в дремоте, какой-то странной, когда я всё слышу и в то же время сплю, приходят мгновенно забывающиеся мысли, я действую, с кем-то говорю, живу. Невидимый сон и бодрствование одновременно.

Ужин, когда некрасивая девочка смотрит на меня, потом боль в животе и снова Боген, проклятый.

До одиннадцати не придумываю к докладу ни единого нового слова. Ужасно! Хочется бросить всё и нельзя.

Иду вниз, в холл, там огромное скопление людей: телевизор, «СССР – Швеция», 7 – 0.

Смотрю немного, потом медленно, нехотя ухожу наверх. Ведьма опять выгоняет. Иду снова вниз, с трудом, с грустью укрепляюсь в каморке. Думаю и думаю о системе ценностей, наконец пишу несуразицу о любви. Ведьма приходит в половине первого и… не выгоняет. Пишу и думаю до трёх, потом едва не заснув, ухожу.

Двадцать седьмое марта. Суббота.

Литература. Лысенко приносит тонкую папку. Смеётся, видя, что народу мало (уехали сдавать экзамены в Физтехе). «А вы что, двоечники?». «Нет», – говорим. Тогда, не заставляя сдавать доклады, начинает читать стихи Пастернака. Непонятные. Но некоторые удивительно яркие, осязаемые. Я бы хотел так запечатлевать реальность в дневнике. После говорит о поэзии Пастернака, о романе «Доктор Живаго», его смерти в 1961 году. Читает стихи Галича, его хулиганскую песню. В конце кланяется: «Спасибо за внимание».

Биология. Журнала нет, биолог повергнут в нерешительность. Спрашивает, у кого нехорошие оценки. Опрашивает несколько человек. Грибко, ужасно похожий на боцмана, получает 2.

Две физики. В кабинете. Стучебников. Решаем задачи, рассчитываем бетатрон.

В перерыве выхожу на улицу. Голубое небо, сухо, кое-где островки снега и всюду бурая прошлогодняя трава. Прохладно, но греет солнце и приятно веет ветерок. Здорово, весна! Вдыхаю этот воздух, засунув руки в карманы, потом возвращаюсь в кабинет.

Две лекции по физике. Стучебников со скрипом крутит ручку демонстрационной машины. Я всё время смотрю на часы: скорее бы кончилась лекция. Предвкушаю субботу. Конец!

Обедаю плохо – всякая противность.

Прихожу в комнату. Народ суетится, разбегаются кто куда. Мы с Шуриком и решаем задачи. Я решаю шесть штук, потом с удовольствием и со спокойной душой бросаю. Блаженствую: отдых! Ужинаем с Шуриком и, выйдя с булкой хлеба из столовой, вижу на экране телевизора – Трус, Балбес и Бывалый. Всё к чертям! Бегу домой, потом назад и, стоя в толпе, смотрю всё до конца. Вспоминаю шестой класс, как смотрели с мамой «Приключения Шурика».

Потом я мою быстро пол. Никого нет. Я ложусь в постель и начинаю читать Кузанского. «Максимум един». Мысли спрятаны под ужасным языком. Это скорее философия душевных состояний, нежели мыслей. «Бог охватывает всё. Он во всём и всё в нём». И вдруг натыкаюсь на Лысенковскую формулировку нравственного человека, это интересно!

В половине одиннадцатого глаза схлопываются, и дальше читаю так, как бывает иногда: внезапно толчком просыпаешься, несколько секунд медленно водишь, лупя глазами по строчкам, потом вновь просыпаешься, не зная, сколько времени дремал и грезил и так далее.