Запись 6
Тамам

Дорогой дневник, сегодня впервые за много дней я проснулась в прекрасном настроении. Я, как та героиня из сериала, нежно потянулась, даже пыталась, как она, потереть глаза кулачками, но вспомнила, что правая рука у меня забинтована, поэтому потерла всего один глаз. Потом, так же как она, встала перед окном и резким движением раздвинула шторы. И даже вид из окна мне сегодня понравился, несмотря на то что выходят мои окна на заброшенный отель, который хоть и выглядит достаточно новым, но не работает. Я почему-то сравнила себя с ним. Во мне, как и в здании напротив, выбиты все окна и гуляет сквозняк; в отеле гадили бездомные собаки, а у меня в душе нагадил бывший. Затем я посмотрела на свою руку, поднесла ее к носу – она пахла мазью. Я сжала кулак и почувствовала боль, которая почему-то доставила мне удовольствие. До этого у меня была израненная душа, а теперь часть тела, и чем больнее становилось обожженным местам, тем легче мне становилось ментально. Одна боль вытесняла другую. Потом я подошла к зеркалу. Все было не так плохо, как я ожидала. Одна бровь действительно подгорела, но все же осталась, а вот волосы выглядели неважно. Вспышка пламени и правда наградила меня челкой, на которую я не могла решиться много лет, она была кривая, косая, и с ней определенно требовалось что-то делать. В таком виде ходить по улицам теперь нельзя, тем более сейчас. Павел Дмитриевич спросит меня: а что же такого произошло, что заставило вас, дорогая Варвара, задуматься о том, как вы выглядите? Я вам отвечу: причина в докторе, который меня принимал после взрыва.

Расскажу немного о событиях, последовавших сразу после того, как я неудачно сожгла вещи Павлика. Оказалось, что жидкость для розжига категорически нельзя лить на открытое пламя, как это сделала я. Огонь по струе добрался до бутылки, и она взорвалась. Видимо, я успела ее вовремя отбросить, потому что если бы взрыв произошел в руке, то, наверное, я бы пострадала сильнее. Помню, что пламя перекинулось на правый рукав. Это увидели многие, но на помощь прибежал только парень, который совершал пробежку по набережной. Он стащил с меня худи и отвел в сторону от горевшей кучи вещей. Говорят, я плакала и хохотала одновременно. Бегун очень быстро довел меня до стоянки такси и вместе со мной доехал до больницы. Ужасно пахло палеными волосами, он все время повторял: «Не теряйте сознания», – хотя я и не планировала. От шока и адреналина я была готова вместе с ним бежать хоть до пляжа Олюдениз, что в соседнем поселке, так сильно во мне пульсировала кровь. Говорил он на английском, и, кажется, звали его Мартин, хотя, может, я это и придумала. Только в больнице я пришла в себя и успокоилась. Первый осмотр показал, что обгорела я не так сильно. Мне велели ждать доктора. Мартин к тому времени уже ушел.

Доктор, который осматривал мою руку, может исцелять одним своим видом. До чего же он был красив. Когда он вошел, я даже не сразу поняла, что это тот самый травматолог, которого мы все ждали. И знаешь, что самое интересное, дорогой дневник? Его зовут Бурак! Я помню, как сказала, что Бураками в Турции обычно зовутся актеры, он рассмеялся и ответил, что лишен начисто актерских талантов. Его английский был так идеален, что я понимала не всё. Он осмотрел мою руку, сказал, что хорошо, что пламя затушили сразу и кожа не пострадала. Мне повезло отделаться ожогами, которые, скорей всего, шрамов не оставят. Доктор покрыл мою руку какой-то прохладной пеной, боль моментально утихла, а кожа похолодела, затем наложил повязку и выдал пластинку обезболивающих таблеток, сказал принять перед сном и потом всякий раз, как заболит. А затем попросил прийти на осмотр через два дня. Дальше мне выписали счет за услуги, и вот тут я точно чуть не потеряла сознание. Я тут же возненавидела того бегуна, который мог бы и мимо пробежать, а руку я бы и сама потушила. Теперь благодаря этому порыву доброты и участия я держала в руках счет на две тысячи долларов. Это стоимость моей путевки, черт побери. Девушка за стойкой посмотрела на меня, в ее больших глазах читалось сочувствие.

– Мадам, как вы предпочитаете рассчитаться?

«Натурой с доктором Бураком, если можно», – хотела сказать я, но вслух произнесла, что, наверное, карточкой. Она протянула мне терминал, а я протянула ей карту, затем послышался треск и звук рвущейся бумаги, и вот мне выдали чек. А следом прилетело СМС о том, что на моем счете осталось двадцать тысяч рублей. Я бедна. Правда, оставались еще пять тысяч, которые я нашла у Павлика. Хорошо, что я их не сожгла. Кажется, зря мама не захотела покупать нам «все включено». Оставшиеся дни «медового месяца» я должна теперь жить очень экономно. Видимо лицо у меня было очень грустное, девушка вышла из-за стойки, налила воды в бумажный стаканчик и на ломаном английском объяснила, что если у меня есть страховка, то компания возместит мне все расходы.

– У вас ведь есть страховка, мадам?

Я зачем-то обняла ее, а потом молча ушла из больницы.

А еще сегодня утром звонила мать.

– Варя, как твои дела?

– Все хорошо, мама. Зачем ты мне звонишь? – Мать и в самом деле редко мне звонила.

– Мне приснился дурной сон, в нем бабка Таня ругала меня за то, что я отвратительная мать, представляешь? – Мама была возмущена до глубины души. Они с бабкой никогда не ладили, и после ее смерти мать, должно быть, выдохнула, но Татьяна Ивановна имела наглость явиться во сне.

– И ты решила мне из-за этого позвонить?

– Нет, сначала я позвонила Розе. – Мать взяла паузу, ожидая, что я начну язвить, но я молчала. – Так вот, я позвонила Розе, мы долго расшифровывали сон и…

– Ты звонила своей шаманке, чтобы расшифровать сон, в котором твоя свекровь говорит, что ты плохая мать? При этом у тебя только один ребенок – я.

– Все верно, но не все так однозначно. Я думала, там был какой-то тайный смысл, все же твоя бабка была не таким простым человеком.

– В этом вопросе, я думаю, она что говорила, то и имела в виду.

– Ты считаешь, я плохая мать? – Ее голос стал ледяным – значит, сейчас начнется лекция про несовместимость наших душ.

– Так считает призрак бабы Тани, а не я.

– А как ты думаешь? Скажи! Как ты думаешь, Варвара? – Она, кажется, разозлилась.

– А ты спроси у Розы, потому что конкретно в этом случае все как раз очень неоднозначно.

В этот момент в дверь моего номера постучали, я открыла и увидела в коридоре сотрудницу отеля и рядом с ней полицейского.

– Мама, ко мне пришла полиция, я должна прервать разговор.

– Поли-и…

Тут я нажала на отбой. Пусть мучается в догадках.

Вот что за люди в Турции живут: один в больницу тащит, когда на то нет повода, и разоряет меня на две тысячи долларов, другие в полицию звонят. Оказалась, что, после того как я ушла, персонал больницы оповестил о случившемся полицию и дал им мой адрес, и вот страж порядка стоял у меня на пороге. Я, как вежливая хозяйка, жестом забинтованной руки пригласила всех войти в номер. Было видно, что сотруднице отеля очень неловко. Эту милую женщину я учила говорить по-русски «доброе утро», она меня просила об этом в первый день на завтраке. Полицейский был маленький, толстый и с усами. Он сказал, что разжигать огонь на пляже строго запрещено. Говорил он на турецком, сотрудница отеля переводила. «Так вот почему там никто не жарит шашлыки», – сказала я. Дама перевела, полицейский кивнул. Меня этот факт и правда удивлял: на каждом углу от отеля до пляжа торговали грилями всех видов и размеров, но я нигде не видела, чтобы кто-то ими пользовался. Я подумала, что, если меня сейчас оштрафуют, мне нечем расплачиваться. Надо было как-то выкручиваться. Я встала, поправила обожженную челку и начала свой рассказ.

Я никогда не обладала актерским талантом, в детстве читала стихи так, словно это инструкция к таблеткам, но именно тут меня прорвало. Я говорила и говорила. И про свадьбу, и про Павла Дмитриевича, показала в заметках телефона свой дневник, трясла обгоревшей рукой. Сотрудница отеля переводила, она размахивала руками, выпучивала глаза, хваталась за горло, переводя мою фразу про то, как меня душили слезы. Полицейский сидел на кровати между мной и сотрудницей и, как сова, крутил своей круглой головой. Я показывала на чемодан, на жвачку, пачку от сигарет и пятитысячную купюру, а в финале достала фотографию из книги и протянула ему. Сотрудница замерла, в ужасе глядя на изображение. Полицейский требовал перевода финала истории, но дама потеряла дар речи, однако вскоре пришла в себя и короткой эмоциональной фразой перевела, кто на фотографии. Полицейский был впечатлен и сказал: «Эвет», – наверное, это означало «да ну нафиг».

Далее они принялись спорить. Сотрудница показывала на меня рукой и на турецком что-то говорила, он тряс папкой и какими-то бумагами. Я стояла с фотографией и не понимала, как мне реагировать. Чисто теоретически я могла бы попробовать разрыдаться, но боялась все испортить. Наконец полицейский поднял ладонь кверху, давая понять, что разговор окончен, и произнес:

– Тамам.

– Тамам, – ответила ему девушка.

– Тамам, – неуверенно повторила я.

Оказалось, моя история их впечатлила. Как человек полицейский меня понимал, но как страж закона – должен был принять меры. На что сотрудница отеля стала ему говорить, что меня нужно простить, иначе зачем им Бог дал такие большие сердца. Так она мне потом рассказала. В итоге она победила, и он ушел, а «тамам» по-турецки означало «ладно, хорошо». Позже я узнала, что это слово добавляют почти всегда и везде, более того, вспомнила, что слышала его повсеместно, просто значения не придавала.

Вот так, дорогой дневник, я смогла избежать штрафа. Все эти события настолько меня встряхнули, что, кажется, было уже не до депрессии. Я понимала, что, наверное, мне надо разобраться с этой Алиной, которая отправила послание Павлику. Но конкретно сейчас мне почему-то захотелось просто прогуляться вдоль берега, полюбоваться закатом и ни о чем не думать. Тамам.

Запись 7
Женщина-овца

Дорогой дневник, я знаменитость. Самая настоящая. Никогда у меня не было желания стать хоть сколько-то известной. Даже на сайте книжного магазина, где я работала, во вкладке «наши люди» я единственная, у кого нет фотографии, – вот насколько я не хотела быть знаменитой. Но у жизни свои взгляды на все наши хотелки, и волею судеб я – звезда.

С чего все началось.