Санкт-Петербург.
Конец января.
На улицах – каша из мокрого снега и реагентов. Свет тусклый. Люди серые. Всё дышит ожиданием – чего-то плохого, но привычного. Как будто скоро всё станет ещё хуже, и с этим будет даже легче.
Роза сидела на третьем этаже здания, где когда-то был культурный центр НИИ.
Теперь – архив.
Руки в варежках без пальцев, волосы собраны в пучок, очки сползают на нос. На столе – термос с остывшим чаем, и гора бумажных дел.
Она уже отложила в сторону «Психоаналитические эксперименты 70-х» и «Структурные мифы в советской драматургии». Осталась одна последняя папка. Без подписи. Потёртая.
Она раскрыла её.
На первой странице – заголовка нет. Только:
"Глава I – Сосновый Бор"
Роза хмыкнула.
– Ну, начнём, – сказала вслух и сделала глоток чая.
Сначала было ощущение… дежавю.
Она уже читала что-то такое. Или… снила?
Стиль – живой. Рваный. Слишком личный. Словно автор писал, пока горело – и не правил.
Через пару страниц она уже не слышала, как тикает старые настенные часы.
Когда прочла фразу "Ты впустил её. Она с тобой. Ты писал её. Теперь – она пишет тебя.", – мурашки побежали по спине.
Слишком метко.
Слишком… вовремя.
Она отложила листы, встала из-за стола и подошла к окну.
Улица казалась прежней. Машины, прохожие, снег.
Но всё было… немного тише. Как будто кто-то убавил громкость жизни.
На следующий день она вернулась в архив раньше.
Папка ждала её на том же месте. Хотя вчера она была уверена, что убрала её в ящик.
На третьей странице – появилось новое предложение. Она могла поклясться, что раньше его не было.
"И тогда она прочтёт это.
Где-то в городе. С чашкой чая.
И подумает: «Это про меня?»"
Роза замерла.
Рука дрожала, когда она дотронулась до бумаги.
Слова… были живыми.
И она не знала, что страшнее – то, что их кто-то подкинул ночью…
или то, что их написал он. Прямо сейчас. Где-то далеко. В лесу. Один.
В ту ночь ей приснился мужчина.
Он стоял у камина. В кресле – машинка. На ней – страница.
Он повернулся к ней.
И сказал:
– Найди меня.
– До того, как она напишет последнюю главу.
Утром Роза взяла папку, сумку и исчезла из архива.
Она больше не была библиотекарем.
Теперь она – читатель, который вступил в книгу.
Ночь снова обрушилась внезапно.
Как будто кто-то выключил свет во всей вселенной.
Алексей сидел за столом. В руках – чернильное перо. Оно уже не было чужим. Оно стало продолжением руки. Он почти не замечал, как пишет – буквы ложились сами. Рука дрожала, но не останавливалась. Словно сама история вела его.
На столе копились страницы. Каждая – как гвоздь в гроб. Или – как лестница наружу.
Он не знал, какой из них станет последней.
"Он сидел в доме. В его голове – пустота. Но где-то там, далеко, в мире, ещё не затронутом Тьмой, кто-то читал. Читал внимательно. Осторожно. С трепетом. Словно боялся потревожить."
Алексей замер.
Перо зависло над бумагой.
Он чувствовал. Не один.
Не в религиозном смысле. Не метафизическом. Он чувствовал это в теле.
Как будто его строки впивались в чьи-то зрачки.
Как будто он печатает, а дыхание чужое замедляется.
Кто-то там.
Кто-то живой.
Кто-то… важный.
"Она пролистывает главы. Вчитывается. Находит своё отражение в строчках, написанных не для неё – но о ней."
– Кто ты?.. – прошептал Алексей.
И в этот момент – лампа на столе погасла.
Дом задрожал. Словно стены начали дышать. Словно кто-то огромный, медленный и хищный подошёл слишком близко.
Шёпот.
"Ты пишешь – она читает.
Но ты забыл – я правлю.
Ты писал про неё?
Значит, она теперь – моя."
Он вскочил.
Печатные листы – как крылья, разлетелись по комнате. Некоторые загорелись прямо в воздухе – исчезая с сухим звуком, как горящие снежинки.
Тьма вошла.
Не как тень. Не как фигура. А как чувство.
Сомнение.
Ревность.
Писательское отчаяние, когда читатель ускользает. Когда текст становится чужим.
"Ты не должен был звать её.
Читатель – это зритель.
Но ты сделал её частью книги."
Фонарь вспыхнул сам.
Алексей схватил его – выскочил на улицу.
Лес снова сдвинулся. Деревья теперь стояли ближе. Стволы стали толще. Воздух – тяжёлый.
Он бежал.
Сквозь тьму. Сквозь шёпот. Сквозь собственные слова, ставшие ловушками.
Он не знал, где остановится.
Он не знал, что ищет.
Но знал – где-то там, среди ламп и снега, кто-то сейчас держит его в руках.
Кто-то слушает.
Кто-то верит.
И только это сейчас спасало его от исчезновения.
Я почти забыл, как дышать.
Бежал долго. Или – думал, что бегу. В темноте время не существует. Оно не тянется и не идёт – оно просто замирает, как воздух в лёгких, когда ты слишком долго не выдыхаешь.
Фонарь снова дрожал.
Свет в нём был… неуверенный. Как взгляд человека, который знает: его вот-вот собьёт поезд.
Деревья сдвигались. Стволы – как стены. Каждая сосна тянулась ко мне, как будто хотела коснуться. Или – остановить. Или – запомнить.
Я вылетел на старую тропу – и замер.
Передо мной стоял указатель.
Дощечка. Вбитая в землю.
Надпись: «ДОМ».
Стрелка – вперёд.
Я напрягся. Этого указателя не было раньше. Я знал точно. Здесь была поляна. Здесь я писал, здесь я читал, здесь…
Нет.
Это не то место.
Я подошёл ближе. Надпись на дощечке медленно поплыла. Слово "ДОМ" превратилось в:
"НАЗАД"
Я не моргал. Просто смотрел.
Фонарь мигнул.
Теперь на табличке было:
"ФИНАЛ"
Я отшатнулся.
Позади – шорох.
Обернулся.
Никого. Только ветер в ветвях. Только снег под ногами. Только я – и что-то внутри, что всё больше начинало говорить вместо меня.
Где-то на границе сознания – шёпот.
"Тебе не нужно помнить.
Не нужно искать.
Доверься.
Мы перепишем всё заново.
Без боли. Без страха. Без неё."
Я продолжил идти.
Тропинка вывела меня к дому.
С виду – тот же. Мои вещи внутри. Машинка на столе. Фотография Алины на стене. Потрескавшийся чайник.
Но что-то было… неправильно.
Я подошёл к столу.
На машинке лежал лист бумаги. Свежий. С надписью:
"Он проснулся. Всё это был сон.
Алина – в постели.
Лес – просто лес.
Он больше не пишет."
Я замер.
Медленно обернулся.
И увидел Алину.
Она стояла у окна. Улыбалась.
Тепло. Ласково. По-настоящему.
Как в те дни, когда она снимала меня тайком на плёнку, пока я не смотрел.
– Доброе утро, – сказала она. – Ты опять говорил во сне.
Я хотел поверить.
Каждая клетка хотела.
Я чувствовал, как что-то внутри сдаётся. Как будто тело само принимало решение – «да, хватит, это реальность, хватит бороться».
Я сделал шаг к ней.
– Я… – начал я.
Но вдруг – из-под рубашки на груди – выпал лист бумаги.
Я поднял его.
Почерк – мой. Слова – не мои.
"Если ты читаешь это – ты всё ещё в книге.
Она не настоящая.
Это редактура.
Спасай воспоминания. Пока они – твои."
Я поднял взгляд.
Алина смотрела прямо на меня.
Её глаза… исчезали. Становились чёрными пятнами. Как чернила, которые размыли дождём.
Лицо плавилось. Тени расходились по щекам, губам, глазам.
– Не надо, Лёша… – прошептала она. – Просто закончи.
И тогда я понял.
Они переписывают меня.
Они не просто меняют прошлое – они делают это через мою веру в него.
Каждая выдуманная улыбка. Каждое фальшивое воспоминание.
Это не призраки.
Это правки.
Тьма редактирует.
Я закричал.
Разметал машинку. Схватил страницы. Вырвал их из лжи.
Всё, что было во мне – вспыхнуло. Вспомнилось. Озеро. Колодец. Рука. Крик. Шёпот. Слово. Перо.
Я рванул к двери.
Выскочил.
В снег.
В реальность.
В боль.
Снег был настоящим.
Холод бил по лицу.
Воздух – горький, как первое воспоминание о смерти.
Я упал на колени.
Руки дрожали.
Но на пальцах – чернила. Настоящие.
Я всё ещё писал.
И где-то там, вдалеке, в городе, среди полок и огоньков, она это знала.
Она тоже держала эти страницы.
И они не могли исчезнуть, пока она верила в них.
Я вернулся в дом, когда уже почти рассвело.
Хотя… какое сейчас имеет значение – время суток, если сам день не уверен, существует ли он вообще?
Камин потух.
Стены молчали.
Машинка – разбита.
Алина – исчезла. Окончательно.
Её следы в снегу вели не наружу, а внутрь. Словно она ушла… в сам дом. В его суть. В то, из чего он построен – из фраз, образов, лжи и страха.
Я сидел на полу.
Передо мной – горстка листов.
Некоторые страницы были исписаны моим почерком.
Некоторые – чужим. Почти тем же. Но более… резким. Слишком ровным.
Будто писал кто-то, кто не чувствует боли. Только контроль.
Я понял:
у меня осталась одна возможность.
Одна.
Найти финальный лист.
И – переписать его.
Обрезать историю там, где она гниёт.
Остановить Тьму.
Потому что если не я… тогда она сама напишет конец.
Снаружи лес стал другим.
Не то чтобы он изменился физически – но теперь он смотрел.
Я чувствовал, как ветви тянутся, будто антенны. Как тени меняют угол, когда я прохожу мимо.
Снег – не падал. Он зависал в воздухе. В неподвижных хлопьях. Как сцена в книге, где автор ещё не закончил описание.
Я шёл.
Сжимал в руке последний неписаный лист. Чистый. Белый.
Мой финальный шанс.
И с каждой минутой ощущение становилось сильнее:
она за мной идёт.
Не Алина.
Не Роза.
Не кто-то с лицом.
Она.
Та, что редактирует.
Та, что дышит в промежутках между абзацами.
Та, что хочет написать всё по-своему.
"Финал не должен быть хорошим", – шептала она.
"Люди не возвращаются. Ошибки не прощаются. Писатели не спасаются."
И вдруг – дом.
Не мой.
Не тот первый.
Этот был другим.
Маленький. Одинокий.
С крышей, покрытой инеем. С оконцем, светящимся тускло, как больничная лампа.
На двери – табличка. Нарисованная от руки.
"Редакция"
Я рассмеялся. Впервые за всё время.
Сухо. Почти истерично.
– Ну конечно, – сказал я в пустоту. – Конечно. Финальный черновик – в редакции.
Я толкнул дверь.
Внутри – пусто.
Только стол. Стул.
И на столе – одна страница.
Я подошёл.
Прочёл.
"Он вошёл.
Он нашёл.
Он проиграл."
Нет.
Нет.
Нет.
Я дрожащими руками достал свой лист.
Чистый. Белый.
Сел.
Взял чернильное перо, которое всё это время было в кармане.
И начал писать.
"Он вошёл.
Он нашёл.
Он вспомнил."
"Он вспомнил всё.
Озеро. Колодец. Руку. Крик. Её глаза. Своё имя. Текст. Ритм. Боль. Свет.
Он вспомнил, что он – пишет.
А значит – он выбирает."
Тени начали шевелиться за стенами.
Шёпот усилился.
"Ты врёшь…
Ты не автор…
Ты ничего не меняешь…"
Я продолжил.
"Он знал: если читатель держит текст – история ещё жива.
Если хоть один человек в мире верит – история может спастись."
"Он написал это для неё.
Не для славы. Не для продажи.
А чтобы она поняла: она – была не зря.
Она была настоящей."
Тени заголосили. Дом застонал. Крыша заскрипела.
Я чувствовал, как что-то ломается – не внутри дома, а внутри самой книги.
Сюжет дрогнул. Слова пытались выскользнуть. Чернила начали стекать вниз.
Но я успел.
Я написал последнее предложение.
"Он встал из-за стола. И пошёл туда, где всё началось – чтобы закончить это по-своему."
Я вышел из дома.
Впереди – снег.
Путь.
Озеро.
И где-то там, в городе, за лампой и чайником, кто-то держал эти страницы.
И теперь – знал, что это не просто текст.
Это зов.
О проекте
О подписке
Другие проекты