Цитаты из книги «В круге первом»

Чёрная бездна прошлого – тюрьма – опять разверзалась перед ним и опять звала его вернуться.

Он произнёс это имя – Агния, и ветерок совсем иных ощущений обежал его тело, сытое благами.

И даже чаще, чем на белом. Это тоже – мера вашего несовершенства? – Тоже, – отрывисто сказал Сологдин. – На розовом я ставлю себе пеневые, по-вашему будет – штрафные, палочки и потом наказываю себя по их числу. Отрабатываю. На дровах. – Штрафные – за что? – тихо спросила она. Так и должно было быть! Раз он вышел на зенитную дугу – в тот же миг с извинением даже женщину посылает ему капризная судьба. Или всё отнять, или всё дать – у судьбы так. – А зачем вам? – ещё строго спрашивал он. – За что?.. – тихо, тупо повторяла Лариса. Здесь было отмщение им всем, их клану МВД. Отмщение и обладание, истязание и обладание – они в чём-то сходятся. – А вы замечали, когда я их ставлю? – Замечала, – как выдох ответила Лариса. Дверной ключ с алюминиевой бирочкой, с выбитым номером комнаты, лежал на её застилающей кальке. И – большой зелёный шерстяной тёплый ком дышал перед Сологдиным. Ждал распоряжения. Сологдин сощурился и скомандовал: – Пойди запри дверь! Быстро! Лариса отпрянула от стола, резко встала – и с грохотом упал её стул. Что он наделал, зарвавшийся раб! Она идёт жаловаться? Она сгребла ключ и с перевалкою пошла запирать. Торопливой рукой Сологдин поставил на розовом листе пять палочек кряду. Больше не успел.

Сологдин покосился в глубину её разошедшейся блузки и поставил палочку на розовом листе. – Дмитрий Александрович! И вот это. Я уже много недель мучаюсь – что за палочки вы ставите? А потом через несколько дней зачёркиваете? Что это значит? – Я боюсь, вы опять проявляете доглядательские наклонности. – Он взял в руки белый лист. – Но извольте: палочки я ставлю всякий раз, когда употребляю без крайней необходимости иноземное слово в русской речи. Счёт этих палочек есть мера моего несовершенства. Вот за слово «капитализм», которое я не нашёлся сразу заменить «толстосумством», и за слово «шпионить», которое я сгоряча поленился заменить словом «доглядать», – я и поставил себе две палочки. – А на розовом? – добивалась она.

тюрьма не только проклятье, она и благословенье.

поездка на свидание – слишком великое событие в жизни арестанта. Приходит время будить свою забытую милую душу, спящую в усыпальнице. Подымаются воспоминания, которым нет ходу в будни. Собираешься с чувствами и мыслями целого года и многих лет, чтобы вплавить их в эти короткие минуты соединения с родным человеком.

Не путай, Лёвка, совсем не так! Я делаю выводы не из прочтённых философий, а из людских биографий, которые рассказываются в тюрьмах. Когда же потом мне нужно свои выводы сформулировать – зачем мне открывать ещё раз Америку? На планете философии все земли давно открыты! Я перелистываю древних мудрецов и нахожу там мои новейшие мысли. Не перебивай! Я хотел привести пример: в лагере, а тем более здесь, на шарашке

если выдастся такое чудо – тихое нерабочее воскресенье, да за день отмёрзнет и отойдёт душа, и пусть ничего не изменилось к лучшему в моём внешнем положении, но иго тюрьмы чуть отпустит меня, и случится разговор по душам, или прочтёшь искреннюю страницу, – и вот уже я на гребне! Настоящей жизни много лет у меня нет, но я забыл! Я невесом, я взвешен, я нематериален!! Я лежу там у себя на верхних нарах, смотрю в близкий потолок, он гол, он худо оштукатурен – и вздрагиваю от полнейшего счастья бытия! засыпаю на крыльях блаженства! Никакой президент, никакой премьер-министр не могут заснуть столь довольные минувшим воскресеньем!

Счастье? Когда очень-очень хорошо – вот это и есть счастье, общеизвестно… Благословение тюрьме!! Она дала мне задуматься. Чтобы понять природу счастья, – разреши, мы сперва разберём природу сытости. Вспомни Лубянку или контрразведку. Вспомни ту реденькую, полуводяную – без единой звёздочки жира! – ячневую или овсяную кашицу! Разве её ешь? разве её кушаешь? – ею причащаешься! к ней со священным трепетом приобщаешься, как к той пране йогов! Ешь её медленно, ешь её с кончика деревянной ложки, ешь её, весь уходя в процесс еды, в думанье о еде, – и она нектаром расходится по твоему телу, ты содрогаешься от сладости, которая тебе открывается в этих разваренных крупинках и в мутной влаге, соединяющей их. И вот, по сути дела, питаясь ничем, ты живёшь шесть месяцев и живёшь двенадцать! Разве с этим сравнится грубое пожирание отбивных котлет?

И двух – тоже ничего не даёт. Только из многих сравнений можно что-то понять. Это не порок наш и не грех – это замысел природы.