Кассий же думал, что скоро они придут, как обычно, в гимнасию и там на мечах он докажет другу, что не только ему одному везёт в жизни, хоть тот был посильнее и постарше Кассия. Сейчас, даже ещё и повлюблённее.

Вчера, когда они втроём пришли к Деметре в гости, та встретила мужчин на крыльце в пеплосе зелёного шёлка и сразу почему-то посмотрела на Пилата.

Даже заглянула ему в глаза. А в уголках её глаз Кассий со стороны заметил карминовые пятнышки и такого же цвета губы. Она обвораживающе улыбнулась гостям. Хотя какое там – гостям? Одному гостю.

Взяла его за руку, повела в залу, где подала чашу с вином и персик. Не удивительно, что Понтий Аквила сразу в неё влюбился. Не удивительно, что влюбился и Кассий. Тем более, когда под утро он пришёл забрать друга – совсем скоро надо было идти в гимнасию – Деметра плавала в альковном бассейне обнажённая и мило смутилась, когда Кассий вошёл. Как можно не влюбиться в такую женщину!

Сейчас они шли на утренние занятия в гимнасии и молчали.

– Мне кажется, Кассий, – хмурясь, проговорил, наконец, Пилат. – Мне почему-то кажется, что ночное приключение сыграет в нашей жизни необъяснимый переворот. В жизни нас обоих. Но это мне только кажется, я же не авгур.

– Странно, – Кассий даже на секунду остановился. – Мне кажется тоже самое!

Оба опять замолчали, подавленные необъяснимым совпадением мыслей и образов.

Снова в Рим свалился праздник Луперкалий, на который была назначена свадьба Понтия Пилата. Он любил свою будущую жену Клавдию Прокулу, однако не забывал и Деметру. Долгое время Пилат не знал, как объясниться с Деметрой по поводу предстоящего праздника, но девушка сама решила этот вопрос.

– Жениться тебе надо, Понтий Аквила, – будто вскользь сказала она, в очередной раз принимая любимого. – А я тебе подарок преподнесу.

– Откуда у моей возлюбленной такие мысли? – удивился он.

– Знаешь, я никогда не думаю о будущем, которого нет…, – она немножко помедлила и совсем тихо добавила. – У нас. Конечно, свободный патриций может взять в жёны любую женщину, но я не хочу этого для тебя. И для себя… Так вот. Ты сейчас мой! Я это знаю и мне хорошо. Всё остальное – просто работа, которую мне дали боги. Это не выбирают. А тебя ожидает какая-нибудь война, мужчинам нельзя без этого. Потом женитьба и светское общество. От предназначенной жизни никуда не денешься.

Понтия Пилата смутила откровенность Деметры. Ведь она была права: Клавдия Прокула и Понтий Аквила Пилат были обручены с детства.

Чтобы перевести разговор на какую-нибудь не очень скользкую тему, он спросил:

– Скажи, мы много встречаемся. А у тебя кроме меня множество и других мужчин. Почему ты не беременеешь?

Деметра подошла к столику, разлила вино в стеклянные кубки, присела у ног любимого и в упор, глядя ему в лицо с чуть грустной улыбкой, ответила:

– Очень многих мужчин интересует тот же вопрос, не тебя одного. Но я никому не рассказываю. А тебе расскажу.

Девушка встала, прошла в будуар и вскоре вернулась. В руках она несла затейливой резьбы шкатулку красного дерева. Подойдя к Понтию, молча протянула ларец ему. Он взял, открыл. Внутри, в объятиях китайского белого шёлка покоились два флакона. Пилат выудил один, открыл его, поднёс к носу. Воздух наполнился одновременным запахом мускуса и миндаля.

– Это снадобье привозят с Востока, – объяснила Деметра. – И хотя оно дороже золота, женщины пользуются им. Особенно гетеры. Только не открывай другой флакон, потому что он не для этого и, нарушив пробку, его уже ничем не закрыть.

– Что это?

– Это другое снадобье. Но я применю его только тогда, если меня кто-нибудь обидит, – Деметра опустила глаза, забрала свою шкатулку и отнесла обратно в будуар.

Пилат понял, что в любой момент может потерять свою подружку. Ему этого очень не хотелось, но такой момент всё-таки наступил – грядущая свадьба. Правда, после совета, оброненного вскользь Деметрой, жениться, она вряд ли прибегнет к помощи второго флакона, но кто сможет понять женщину?!

Свадьба Понтия Пилата и Клавдии Прокулы состоялась на идах^[13] фебруариса в славный праздник Луперкалий.^[14] Только новоиспечённый муж не собирался так вот запросто оставлять свою возлюбленную гетеру.

С ним совсем недавно произошёл курьёзный случай. Как-то раз, когда Понтий Пилат развлекался воинскими упражнениями в гимнасии, туда случайно заглянул патриций Гай, внук цезаря Августа. Гай и брат его Луций были первыми в списке всадников, и оба подбирали в своё войско наиболее смышлёных и отличившихся. Понтий Пилат ничуть не удивился, что патриций обратил на него внимание во время метания копья. Понтий Аквила откинул руку назад и даже изогнулся туловищем, но не упал на спину, а каким-то фантастическим движением послал копьё в цель, устремляясь вслед брошенному оружию. Сделав по арене пару шагов, Понтий остановился, а копьё, вонзившись в подвешенный на борту колесницы деревянный щит, насквозь пробило его, а заодно и колесницу. Такой удар был явной редкостью, и Гай без лишних слов направился к воителю.

– Пойдёшь со мною в поход на Восток?

– Да… Но…

– Что-то мешает?

– Мешает, – Пилат посмотрел в глаза Гаю. – Мешает, потому что я женат, а в армии не место семейным.

В следующий миг Гай разразился звонким мальчишеским смехом. Окружающие воины смотрели на патриция с удивлением, но он, отсмеявшись, объявил:

– Вот и прекрасно. Теперь нас будет двое. Я женат на Ливии, и дядя разрешил мне идти в поход, поскольку в законе сказано: «Занять государственную должность никто не может прежде, чем совершит десять годичных переходов». И ещё: «Граждане до сорокашестилетнего возраста должны совершить десять походов в коннице или двенадцать в пехоте». Известно тебе то?

– Да.

– Согласен ты пойти со мной в поход на Восток?

– Да.

– Ты у меня будешь контубералом.^[15]

Деметра, узнав об этом, грустно улыбнулась:

– Меня в этом случае радует только одно: для Клавдии это потеря навсегда, а для меня пришёл – ушёл, какая разница? Война – это наш уход из юности навсегда. Поэтому ты должен исполнить моё единственное и последнее желание: все эти оставшиеся дни проведи со мной, чтобы ты меня всегда помнил, до конца жизни.

Конечно, Понтий Пилат тут же дал обещание. Конечно, он объяснил Клавдии, что перед походом будет слишком занят, что оставшиеся пару-тройку дней не сможет показываться дома.

Жена не возражала, да и не могла возражать. А Деметра ждала. Только Понтий вошёл, она кинулась на шею и принялась безумно его целовать. Он не отбивался, потому что ни одна женщина не могла ласкать так, как это делала Деметра.

Но та вскоре утихомирилась, вернее, взяла себя в руки, и повела Понтия в беседку, стоящую посреди подстриженных кустов тамариска на берегу ухоженного атриума. Посыпанная песком дорожка привела их на место будущего пиршества, но сначала Пилат даже ничего не заметил, потому как не отрывал влюблённого взгляда от спутницы. И только когда она принялась усаживать гостя за стол, обратил внимательный взгляд на приготовленное для него пиршество.

Низкий, но вместительный стол спешил похвастаться своим застольным угощением: запечённая рыба Darden под соусом Марешаль находилась в центре стола, и привлекала особое внимание. С ней рядом примостились голуби на вертеле и гусиный паштет в горшочках. Дальнейшее развлечение представляли устрицы с артишоками и запечённое с оливками рагу ягнёнка. Между всеми кушаньями громоздилось в вазонах множество фруктов и кувшины с вином.

– Я отослала слуг, и нам никто не будет мешать до твоего отъезда.

– Спасибо, любимая, – растрогался Пилат. – Такой обед стоит целое состояние. Спасибо. Римские виллы и пыльная дорога – это, конечно, две большие разницы, но я уже послезавтра утром должен явиться в сенат. В Риме война – праздник.

Деметра присела рядом с ним и принялась кормить его, как младенца. Кто знает, может, она действительно мечтала родить от него? Но когда обеденному столу было отдано должное почтение, Деметра попросила его прийти через некоторое время в будуар, и сама тут же удалилась. Понтий Пилат решил пока искупаться в атриуме. Вода оказалась тёплой и разбавленной пахучим душистым маслом, что доставляло удовольствие каждой клеточке сильного мужского тела.

Покинув атриум, он направился, куда его пригласила девушка. Войдя в будуар, Понтий увидел Деметру на ложе во фримийской тунике, на которой были открыты все двадцать два места на теле женщины, требующие ласк. А на шее красавицы сверкало прекраснейшее изумрудное ожерелье, достойное быть украшением

Любой императорской особы.

Гетера заметила восхищённый взгляд любимого и усмехнулась:

– Кажется, ты не устал ещё делать во мне открытия, мой господин? И это хорошо! Женщина всегда должна оставаться тайной для мужчины. Поэтому я на прощание дарю тебе не только своё тело, а ещё вот это ожерелье. Пусть оно передаётся в твоём роду по женской линии, ибо в далёком будущем одной твоей пра-пра-пра-правнучке предстоит совершить спасение человечества в бесконечной войне дьявола со светлыми силами…

– Вот откуда у меня это ожерелье, – закончила Нина свой удивительный рассказ.

– Ну, хорошо, – кивнул Лаврентий Павлович. – Только зачем же вы, девочка, отдаёте фамильную ценность просто так?

– Я…, – поперхнулась Нино. – Мне просто нечем больше заплатить за жизнь брата. Мы всегда жили в бедной мингрельской деревне и такое ожерелье не могло никак возникнуть у моих предков. Но…

– …но оно есть, – продолжил Лаврентий Павлович. – А факты – упрямая вещь. Брата своего ты и так получишь. Скажем, за один поцелуй.

С этими словами Лаврентий Павлович обнял девушку и страстно поцеловал. Она, сначала не сопротивлялась от неожиданности. Затем, вырвалась из мужских объятий, как горная лань, отвесила наглому комиссару пощёчину, пробежала по коридору, выпрыгнула из вагона и кинулась удирать к горному склону, на котором росли редкие кустики рододендрона. Охрана в этот раз её не поймала, да и не пыталась, потому что сам хозяин выхватил дичь у них из-под носа. Но Лаврентий Павлович лично отыскал в Тифлисской тюрьме брата беглянки, освободил его и попросил передать, что ожидает девушку в парке Надзала-деви с тем, чтобы передать потерянную ею семейную реликвию. Когда парень вызвался сам передать ожерелье, то Лаврентий Павлович сказал, что желает выслушать полностью предание об этой изумрудной поделке из уст самой владелицы и просит прощения за то, что невольно испугал девушку.

Если бы Нино тогда не пришла, то неизвестно, как бы всё обернулось, но она пришла. Не испугалась. В парке было много народу, и девушка шла наугад, надеясь, что комиссар её отыщет сам. Так оно и вышло.

Лаврентий Павлович возник перед девушкой, как сказочный ифрит из ниоткуда, взял Нино за руку и поцеловал. Девушка не отдёрнула руку, хотя такого рода общение для неё было в диковинку. Не давая девушке опомниться, Лаврентий Павлович вытащил из глубокого кармана армейских галифе красивую коробку, обтянутую дорогим сафьяном, и протянул девушке. Та осторожно приняла подношение и открыла крышку. Внутри на красном бархате лежало её изумрудное ожерелье, а в центре коробки виднелось золотое кольцо с крупным бриллиантом.

– Я возвращаю забытую вами изумрудную безделицу и прошу принять это кольцо, – Лаврентий Павлович старался не показать виду, как всегда, но в этот раз у него плохо получалось.

– Я благодарна вам, – смутилась девушка, – но за что такой дорогой подарок?

– Не за что, а почему, – поправил ёё комиссар. – Потому что я прошу вас стать моей женой. Вы согласны?

В следующий момент лицо Нино вспыхнуло ярким пунцовым цветом, а потом побелело, как горный снег, но девичьи губы успели вымолвить:

– Да…