Глава 3. Объявления в газетной будке

Место действия: середина ноября 1994 года. Областной центр Красноград — город в четыреста тысяч населения, бывший купеческий, потом советский промышленный, теперь — унылый провинциальный узел между Москвой и южными границами. Утро, около девяти часов. Погода: мелкий ледяной дождь, переходящий в снежную крупу, температура около минус двух, ветер порывистый, с востока. Небо — сплошная серая вата, без просветов. Место: Привокзальная площадь Краснограда — классический узел девяностых: троллейбусные провода, лужи с нефтяной радугой, очереди к ларькам, цыгане с младенцами на руках, мусорные баки, вечно мокрый асфальт. В центре площади — газетный киоск «Пресса», обшарпанная синяя будка с откидным окошком, на стене — расклеенные объявления: «Челноки. Турция. Польша. Выезд сегодня», «Обмен валюты», «Срочно! Требуются грузчики на оптовку», «Продам "БМВ" 1987 г.в.», «Сниму угол на месяц». Рядом с киоском — скамейка без спинки, занятая двумя мужиками с баулами. Запахи: дешёвые сигареты «Прима», жареные семечки, бензин, мокрая одежда, моча из подземного перехода.

---

Красноград встретил Антона ледяным дождём, который забивался за воротник пальто и стекал по спине холодными мурашками.

Он приехал на первой электричке — в пять сорок утра, когда город ещё спал, а вокзал жил своей жизнью: бомжи грелись в зале ожидания, челноки тащили баулы к платформам, милиционер в промокшей шинели пил чай из гранёного стакана. Антон не спал вторую ночь — после разговора с матерью, после больницы после того, как порвал заявление. Он сидел на вокзале три часа, пил кофе из автомата — жидкий, горький, за сто рублей — и ждал, когда откроются киоски.

К девяти утра он уже обошёл три газетных ларька. Везде одно и то же: объявления на дверях, на стендах, на клочках бумаги, приклеенных скотчем. «Требуются челноки. Турция. Польша. Венгрия. Зарплата от $500». «Помощник в командировку. Мужчина до 35. Опыт не важен. Оформление на месте». «Водитель-экспедитор. Знание английского — плюс».

Он остановился у киоска «Пресса» — самого большого на площади. Здесь объявлений было больше всего, они лезли друг на друга, как грибы после дождя. Антон перечитывал их механически, не веря ни одному. Пятьсот долларов — это полгода его зарплаты в колледже. Тысяча — год. За такие деньги люди убивали, воровали, продавали себя. Неужели просто «опыт не важен»?

— Долго стоять будешь? — раздался голос сбоку.

Антон обернулся.

На скамейке, под навесом киоска, сидел мужчина в чёрной кожаной куртке на молнии, капюшон отброшен, на голове — вязаная шапка-ушанка. Коренастый, широкий в плечах, лет тридцати пяти. Лицо простое, с выбитым передним зубом, но взгляд — цепкий, спокойный, изучающий. На коленях — баул «Мерилин», потёртый, перемотанный скотчем. Рядом — два таких же, на земле.

— Ищу работу, — ответил Антон.

— Вижу. — Мужчина кивнул на его пиджак, на очки, на застиранный шарф. — Учитель?

— Преподаватель.

— Одна херня. — Мужчина достал пачку «Винстона», прикурил дешёвой зажигалкой. — Я Витёк. Виктор Ильич. Сижу тут, жду попутку. Ты сам-то откуда?

— Из Зареченска.

— А, дотационный. — Витёк выпустил дым в потолок навеса. — Мать больна? Или жена ушла? Или квартира горит? Учителя просто так не бегают.

— Мать, — сказал Антон коротко. — Инсульт. Лекарства дорогие.

— Ясно. — Витёк помолчал, разглядывая его. Потом спросил: — На что готов пойти?

— На многое.

— Это плохой ответ. — Витёк усмехнулся, обнажив щербину. — «На многое» значит «не знаю, на что». А я не люблю людей, которые не знают себя. Иди отсюда, учитель.

Он отвернулся, сделал глубокую затяжку.

Антон не ушёл.

Он стоял под дождём, чувствуя, как вода просачивается сквозь дырявую подошву ботинок, и смотрел на Витька.

— Я знаю, на что готов, — сказал он тихо. — Я готов работать. Честно. И я не сломаюсь.

— Честно? — Витёк повернул голову. — Ты на рынок собрался, парень. Там честно — это когда не кинули. А не когда заповеди соблюдаешь.

— Я не про заповеди. Я про слово. Если я сказал — сделаю.

Витёк докурил, затушил окурок о подошву ботинка, сплюнул.

— Ты книжный, — сказал он. — Это видно. По рукам — чистые, не рабочие. По взгляду — думаешь, прежде чем сказать. Это хорошо. Такие не кидают сдуру. — Он помолчал. — Но глаза у тебя горят. Не от голода даже. От чего?

— От злости, — сказал Антон.

— На что?

— На себя.

Витёк усмехнулся — в этот раз без насмешки, а скорее с одобрением.

— Садись, учитель. Поговорим.

—

Они сидели на мокрой скамейке, под навесом, пока дождь барабанил по жести крыши. Витёк рассказывал коротко, без лирики.

— Я бывший комсомольский активист. С девятого по девяносто первый — секретарь райкома в Костроме. А потом — хоба! — страна кончилась, партия кончилась, идеалы кончились. А жрать хочется. — Он потёр шею. — Ушёл в челноки. Сначала с барахлом — Турция, Польша. Потом текстиль, техника, лекарства. Теперь возим по чёрным и белым схемам. Знаю все маршруты, все таможни, все «крыши». Не романтик, но слово держу. — Он посмотрел на Антона. — У меня кодекс: если обещал — сделай. Если не можешь — не обещай. Понял?

— Понял.

— Ты язык знаешь? Какой?

— Английский. Немецкий — чуть хуже.

— Английский — хорошо. Польский?

— Нет.

— Научишься. За месяц. Базово. — Витёк достал из внутреннего кармана куртки блокнот, что-то записал. — Поедешь со мной в первую ходку. Пробную. Москва — Варшава — Берлин. Обратно — товар. Посмотрим, что ты за птица.

— Когда?

— Завтра. В ночь. Поезд Москва — Варшава. Встречаемся здесь, на площади, в двадцать один ноль-ноль. Баул купишь сегодня — вон там, в переходе, торгуют. Не жёлтый, не красный — серый или синий. Паспорт с собой? Загранка есть?

— Нет.

— Сделаем. — Витёк встал, поправил лямку баула. — Но сначала — уговор. Слушай и запоминай.

Он наклонился к Антону. Говорил тихо, но каждое слово падало как камень.

— Не верь никому. Первое правило. Никому. Даже мне — проверяй. Второе — не жалей. Никого. Жалость на базаре убивает. Третье — считай каждую копейку. Каждую. Если не научишься считать — тебя посчитают другие. Четвёртое — баул твой щит. Не оставляй его, не теряй, не давай чужим. Пятое — паспорт твой меч. Без него ты никто. Понял?

— Понял, — повторил Антон.

— Повтори.

— Не верить. Не жалеть. Считать. Баул — щит. Паспорт — меч.

— Молодец. — Витёк хлопнул его по плечу, не сильно, но чувствительно. — Завтра в девять. Не опоздай. И — учитель… — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Если решишь, что не твоё — скажи сразу. Не тяни. Деньги на билет я дам в долг, но, если кинешь — найду. Я везде найду. Запомни.

Антон кивнул.

Витёк взвалил баулы, пошёл в сторону стоянки частников, растворился в серой пелене дождя.

—

Антон остался один.

Он сидел на мокрой скамейке, под навесом, пока дождь не перестал. Потом пошёл в переход — купил баул. Серый, прочный, с двумя замками. Потом — на почту, отправил телеграмму отцу: «Срочная командировка. Вернусь через неделю. Маме скажи, что всё будет. Антон».

Потом — к телефону-автомату. Набрал номер колледжа. Долго слушал гудки. Наконец — сняла Ирина Петровна.

— Антон Сергеевич? Вы где? У вас занятия!

— Ирина Петровна, я ухожу.

— В смысле?

— Пишу заявление. Завтра принесу. Или послезавтра.

— Антон Сергеевич! — В её голосе — испуг, почти материнский. — Вы что? Вы хороший преподаватель! Студенты вас любят! Не делайте глупостей!

— Это не глупость, Ирина Петровна. Это выживание.

Он повесил трубку, не дослушав.

Телефонный автомат противно запищал — кончились жетоны. Антон достал из кармана последний, опустил в щель, набрал другой номер — матери в больницу. Дежурная сестра сказала, что Лидия Павловна спит, давление стабилизировали, но нужен церебролизин.

— Я привезу, — сказал Антон. — Скоро. Я привезу.

Он вышел из телефонной будки на вокзальную площадь. Дождь кончился. Сквозь рваные облака пробивался тусклый ноябрьский свет — не солнце даже, а его бледное подобие, разлитое по небу молоком. Антон посмотрел на часы — «Слава», стоявшие с девяносто первого. Всё так же молчали.

Он поднял воротник, взвалил новый баул на плечо и пошёл на электричку — в Зареченск, собирать вещи. Прощаться с классом, с тетрадями, с кожей, с меловой пылью.

С самим собой — старым.

Завтра в девять вечера он переступит порог.

И назад дороги не будет.