Глава 4. Плацкарт в никуда

Место действия: поздний вечер середины ноября 1994 года. Железнодорожный вокзал Красноград — платформа номер три, дальнее пригородное сообщение, поезд № 247 «Красноград — Москва». Время — около двадцати одного часа. Погода: после дневного дождя наступил резкий заморозок — минус пять, лужи покрылись тонким льдом, который хрустит под ногами, в воздухе — запах озона и угля. Место: вагон плацкартный, номер 7, купе? нет, открытая плацкарта — третья полка, боковое место у окна. Интерьер: обшарпанные деревянные полки, поролоновые матрасы в пятнах, зелёные шторы с выцветшими ламбрекенами, бачки с кипятком в торце вагона, грязный пол, покрытый шелухой от семечек. Запахи: сушёная рыба, дешёвый табак «Прима», пот, перегар, кипяток с ржавчиной, одеколон «Шипр», бензин из баулов. Звуки: гул генератора, объявления по громкой связи («Поезд дальнего следования номер двести сорок семь отправляется с третьего пути»), звон монет — продавцы с лотками проходят по вагону, крики провожающих, плач ребёнка.

---

Он пришёл за сорок минут до отправления.

Платформа была забита — челноки с баулами, командировочные в кожаных пальто, цыгане с узлами, солдаты-срочники без погон, женщины с авоськами, полными колбасы. Паровозная гарь смешивалась с запахом жареных пирожков — торговки стояли прямо на перроне, под снегом, меняя мелочь грязными пальцами.

Витёк ждал у третьего вагона. Рядом с ним — двое: парень лет девятнадцати, худой, вертлявый, в спортивных штанах и камуфляжной куртке, и девушка — рыжая, острая на скулах, в кожаной юбке и пуховике, на поясе — пейджер. Она пересчитывала доллары — тоненькую пачку, перетянутую резинкой.

— Учитель, — Витёк кивнул. — Знакомься. Марго. Барабашка.

— Алексей, — поправил парень, протягивая руку. — Алексей Петров. А Барабашка — это так, кличка. Не обращай внимания. — Он усмехнулся, щербатый, веснушчатый. — А вы правда учитель? Литературы?

— Русского языка и литературы, — сказал Антон.

— О, круто! А я школу в четырнадцать бросил. Может, научите меня писать без ошибок? А то мои записки в милиции потом читать стыдно.

— Заткнись, — сказала Марго, не поднимая головы. — Дай сосчитать.

Она пересчитала доллары трижды, сунула в лифчик, поправила кофту. Посмотрела на Антона — оценивающе, с лёгким презрением.

— Это тот самый? С очками?

— Тот самый, — сказал Витёк. — Учитель Волков. Не обижай.

— Я не обижаю. Я просто смотрю. — Марго усмехнулась. — Долго он протянет?

— Не твоё дело.

В вагон зашли втроём — Витёк впереди, Антон за ним, Марго и Барабашка следом. Проводница — тётка с лицом, изъеденным ненавистью ко всему живому — проверила билеты, буркнула: «Курить в тамбуре. Не буянить. Вещи под полку». И ушла в своё купе.

Их места — три боковых полки в середине вагона. Витёк занял нижнюю, Марго — среднюю, Барабашка — верхнюю. Антону досталась третья полка напротив — верхняя боковая, самая неудобная, без окна, с сеткой для багажа над головой.

— Новичкам — верхнюю боковую, — объяснил Витёк, расстилая простыню. — Традиция. Выдержишь первую ночь — считай, свой.

— А если не выдержу?

— Тогда поедешь обратно на попутках. И больше я с тобой не возьму.

Антон полез на полку. Она была узкой, жёсткой, пружины впивались в спину. До потолка — полметра. Садиться нельзя — головой в потолок. Только лежать или лежать на боку.

Он лёг. Закрыл глаза. Поезд дёрнулся, звякнули сцепки, поплыл перрон.

—

Первый час он лежал неподвижно, слушая, как разговаривает вагон.

Снизу — Витёк и Марго. Они говорили о товаре, о таможне, о каком-то «Семёныче» на границе, который берёт «полтинник за вагон». Цифры, имена, схемы — Антон не вникал, просто запоминал голоса.

Слева, через проход — компания мужиков в трениках, уже навеселе. Один громко рассказывал, как «кинул лоха на рынке». Ржали, звенели стаканами. Пахло самогоном и луком.

Где-то в конце вагона плакал ребёнок. Мать укачивала его — монотонно, устало, без надежды.

Антон открыл глаза. В темноте вагона горели только ночники — тусклый синий свет. Через штору пробивались огни придорожных станций. Снег летел прямо в стекло — крупный, мокрый, липкий.

— Спишь? — раздалось сверху.

Барабашка свесил голову с верхней полки — вниз головой, как летучая мышь.

— Нет.

— Я тоже. — Он спрыгнул на пол, бесшумно, как кошка. — Можно сесть к тебе?

— Места нет.

— А я на корточках.

Он присел у изголовья Антона, сунул руки в карманы. В темноте блестели глаза — молодые, наглые, но не злые.

— Ты правда учитель?

— Правда.

— А чего пошёл в челноки? Витёк говорит — мать больна?

— Да.

— У меня мать умерла. В девяносто втором. От голода. — Барабашка сказал это так, как говорят о погоде — без пафоса, без жалости к себе. — Отец запил. Я ушёл. Сначала вокзалы, потом рынок. Витёк подобрал. Сказал — будешь работать, не воруй у своих. Я не ворую. Только у чужих.

— У чужих можно?

— А кому сейчас легко? — Барабашка усмехнулся. — Вот вы, учитель, стихи читали. Там, наверное, всё красиво. А тут — рынок. Тут или ты, или тебя. Я выбираю — ты.

Он помолчал. Потом спросил:

— А Пушкина вы любите?

— Люблю.

— А я нет. Он про любовь писал, а я любви не видел. А вот Лермонтова — да. «Белеет парус одинокий». Это про меня. Одинокий парус. — Он засмеялся тихо, чтобы не разбудить Марго. — Выучил, когда бомжевал на вокзале. Там мужик один, бывший актёр, рассказывал. Я запомнил.

— Хочешь, я научу тебя читать? — спросил Антон.

— Не, учитель. Я научу вас считать деньги. Это полезнее.

Он вскочил, полез на свою полку. Через минуту оттуда донёсся тихий храп.

Антон не спал.

—

Около полуночи поезд остановился на пограничной станции — Брест? Нет, ещё до границы, какая-то «Красная Горка». Таможенники — в серых шинелях, с фонариками — прошли по вагону, не глядя в лица. Просто постучали по баулам, спросили: «Есть что декларировать?» Витёк ответил: «Личные вещи». Таможенник кивнул, пошёл дальше.

— Первое испытание, — шепнул Витёк снизу. — Как себя чувствуешь?

— Как преступник, — честно ответил Антон.

— Пройдёт. Через месяц ты будешь врать им в глаза и не моргнёшь.

— Я не хочу врать.

— А кто хочет? — Витёк вздохнул. — Но мать твоя хочет жить. Выбирай, учитель.

Поезд тронулся.

Антон лежал на жёсткой полке, чувствуя, как под ним вибрируют колёса. Стук — ритмичный, железный, неумолимый. В такт ему билось сердце.

Он достал из внутреннего кармана пиджака учебник Достоевского — тот самый, что взял с собой, «Преступление и наказание». В обложку были зашиты доллары — триста, которые Витёк дал в долг. И шпаргалки — названия товаров, цены, контакты.