Глава 7

Лето 1930 года выдалось в Ленинграде просто на удивление: даже на Петроградской стороне, где всегда чувствовалась прохладная близость моря, было необыкновенно жарко.

На острове Декабристов, получившем своё название в 1926 году вместо прежнего неблагозвучного «Голодай», вокруг залива люди устроили пляж длиною в целую версту, с чистым, жёлтым песком. Народ купался и загорал, как в Крыму. Выше пляжа расположилась аллея со скамейками.

«Прямо Европа!» – восхищалась Любовь Юльевна. Она очень любила этот город, как бы его ни называли. За последние пятнадцать лет северную столицу переименовывали трижды: Санкт-Петербург, ставший в 1914 году Петроградом, хоть и был в 1924-м назван в честь вождя революции Ленинградом, но для многих коренных жителей так и остался Питером. Вся её жизнь с детства была связана с этим городом. Она любила его имперский пафос с чередой дворцов и правительственных учреждений, переживала, когда в годы революции улицы города пришли в полное запустение, радовалась, когда позднее, уже при НЭПе, началось восстановление былой красоты.

«Ленинград с каждым годом хорошеет, – писала она сестре в Москву, – наш Васильевский остров не узнать. По всем линиям – панели из асфальта шириной как на Невском проспекте, и насаждения. А Большой проспект просто сплошной сад – газоны, деревья, скамейки, площадки для игр детей, цветы. Все сады тоже один другого лучше».

За годы войны и революции люди устали от серого цвета, наполнившего улицы городов, и теперь искренне радовались появлению ярких красок. Конечно, Любовь Юльевна слышала, что в стране есть большие трудности по части выполнения планов первой пятилетки, не всё ладится с коллективизацией сельского хозяйства, но ведь есть и огромный порыв масс – сделать максимально возможное для того, чтобы светлое будущее, в которое продолжало верить большинство граждан Страны Советов, наконец наступило. Каждый по мере возможностей просто обязан был приближать этот светлый день.

Она также видела себя в числе строителей новой жизни как работник сферы искусства, не зря же у неё получено высшее образование по этой специальности.

Зубова-Моор заполнила анкету для прохождения квалификации на должность декламатора, успешно выдержала экзамен и была поставлена на учёт в организации со странным названием «Посредрабис». Младший сын, Георгий, пока не уехал на агитпароходе по Волге, изо всех сил помогал матери с репертуаром, а на экзамене лично аккомпанировал на фортепиано.

Лучше всего у семейного дуэта получился «Наш марш» Владимира Маяковского. Это звучало современно и соответствовало задачам момента.

Любовь Юльевна очень хотела исполнять классику, подготовила «Анчар» Пушкина, репетировала «Погасло дневное светило», но ей советовали больше уделять внимания новым произведениям. Это актуально и востребованно. Она понимала задачи современности, старалась как могла, однажды даже прошла собеседование в Ленинградском радиоцентре, где её декламацию выслушали и предложили прийти на просмотр в одну из суббот с новым репертуаром. Классика, увы, на радио не требовалась.

Но потом Георгий уехал, и она осталась наедине со своими актерскими планами. «Докторчик» совершенно не интересовался её творчеством и, по-видимому, считал это пустой затеей. Но она верила в свой талант.

Арест Саши Зеленецкого нанёс удар по всем планам. Стало совершенно не до искусства. И даже прекрасная погода перестала радовать, в голове выражение «жаркий день» всё чаще звучало как «душный».

Приехавший в Ленинград брат Михаил отчасти скрашивал её одиночество, но вместе с ним они могли только предаваться воспоминаниям о былом. Люба часто вспоминала рассказы старшей сестры Нины о музыкальном даровании Мишани.

В возрасте пятнадцати лет Миша уже хорошо играл на фортепиано и увлекался оркестровкой произведений.

– Я мечтаю купить себе балалайку, – сообщил он тогда сестре Нине.

– Зачем? – удивилась она.

– Как тебе объяснить… Когда дядя Николай начинает музицировать, я слышу целый оркестр: скрипки, трубы, контрабас. Мне хочется постичь партию каждого инструмента, понять, откуда в общем хоре берутся разные музыкальные краски. Я бы хотел освоить народные инструменты: гусли и свирель, чтобы делать великорусскую инструментовку.

– Ох, Миша, – смеялась старшая сестра, – наверное, ты хочешь стать великим композитором, стяжать мировую славу!

– Пока не знаю, – смущался младший брат, – но я чувствую призвание к музыке, она – вся моя жизнь.

Теперь, когда большая часть жизни осталась позади, пришло время подводить итоги. Юношеские планы так и остались планами, а Михаил Юльевич, как и тридцать лет назад, вынужден был давать объявления в газеты и искать частные уроки. Что-то явно не складывалось в его музыкальной карьере.

Им было написано немало произведений в классическом жанре, составлены учебные пособия и сборники, в последние годы он увлёкся романсами. Кое-что было опубликовано и даже исполнялось, но до широкого признания, увы, было так же далеко.

Михаил Юльевич старался, работал в нескольких местах, но тех мизерных заработков, что ему предлагали за музыкальные уроки, всё равно не хватало на жизнь. Теперь, когда он наконец-то женился, сёстры между собой считали, что грядут изменения, и с надеждой думали о будущем Михаила.

Брат и сестра часто обсуждали: почему всё так печально? Если бы он пил, всё можно было бы легко объяснить, но Михаил Юльевич никогда в жизни спиртного в рот не брал, порицая каждого, кто поддерживал отношения с алкоголем. Особенно негодовал он насчёт женщин, которые могли позволить себе слабость пригубить вина.

– Представляешь, – как-то сказал он сестре, – однажды у нас в техникуме был концерт, я исполнил две вещи – пьесы-«коротышки». Потом, после моей музыки, сели есть винегрет, и коллега-преподаватель, как будто за компанию, выпила рюмку водки. Это явление для меня кошмарное по своей отвратительности. Я горжусь, что у меня никогда не было во рту ни капли этой гадости.

– Ну что ты, Миша, – успокоила брата Любовь Юльевна, – сейчас многие пьют, и даже женщины, это не считается зазорным. Теперь равноправие, и некоторые ни в чём не хотят отставать от мужчин.

– Если бы я узнал, что моя жена Тамара выпивает, я бы не смог с ней быть дальше.

– Тамара? Кстати, а почему она не приехала вместе с тобой? Вам было бы легче вдвоём. Комната есть. Напиши ей. Ты у нас числишься квартирантом, будет ещё один. Теперь того и гляди как бы не уплотнили из-за излишков жилплощади!

– Ты не возражаешь? – обрадовался Михаил.

– Конечно, нет!

– Хорошо, я ей обязательно напишу.

– Расскажи мне о своей жене, я ведь ничего о ней не знаю.

Михаил Юльевич покраснел, но отказать младшей сестре не мог и, путаясь, изложил историю их знакомства.

– Так она из простых, – разочарованно протянула Любовь Юльевна, – а я думала, что ты женился на студентке, взял девушку из приличной семьи.

– Нельзя так говорить! – обиделся Михаил. – Она тоже человек. Да, из другого теста, без образования, но она увидела, как я одинок, и скрасила моё холостяцкое существование.

– Что значит холостяцкое! Теперь ты муж, наверняка у вас скоро будут дети.

– Я бы очень хотел, – Михаил выразительно посмотрел на сестру, – но Тамара пока не желает. Она говорит, что вначале надо найти работу, жильё, что я должен её обеспечивать.

– Вот даже как?! – Любовь Юльевна всплеснула руками. – Никакой романтики, во всем голый расчёт! Хотя, возможно, в чём-то она права.

– Мне с ней хорошо, – продолжил лирическую тему Михаил Юльевич, – мы гуляли вдоль берега реки, я рассказывал обо всём, что знаю и видел. Она слушала внимательно, живо интересовалась самыми разными темами, я чувствовал, что нужен ей. А ещё она печёт замечательные пирожки.

– Если так, то ладно. Смотри только, чтобы не обвела она тебя вокруг пальца, знаю я эту новую молодёжь.

Вечерний кухонный разговор прервал звонок в дверь.

– Кто там?

– Открывайте, у нас ордер на обыск.

– Что такое?

– Побыстрее, иначе начнём ломать дверь.

Любовь Юльевна открыла двери в парадное. В квартиру вошли трое, предъявили ордер на обыск.

– Сотрудник ОГПУ Смыслов, – представился старший. – У нас есть постановление на обыск.

– Но на каком основании? – изумилась Зубова-Моор.

– Есть основания.

– Подождите, я сейчас позову доктора, он ответственный квартиросъёмщик.

Появился «докторчик» в пижаме. Он тоже был растерян.

– Это недоразумение!

– Разберёмся, не паникуйте раньше времени, граждане. Здесь проживал Александр Зеленецкий?

– Да.

– Где его комната?

– Вот, пожалуйста.

В квартире начался обыск. Что искали, было непонятно. Забрали бумаги Саши, прихватили и тетрадь со стихами Любови Юльевны.

– Позвольте, это мои стихи, какое отношение это имеет к Александру Зеленецкому?!

– Самое непосредственное, ведь вы его мать.

– Да, но ведь это не преступление! То, в чём его обвиняют, – ошибка. Он ни в чём не виноват.

– Все так говорят, – заметил один из тройки, – а потом выясняется, что враг советской власти.

– Я решительно протестую, он никакой не враг! – возмущённо закричала Любовь Юльевна.

– Будем разбираться. А пока собирайтесь, у нас есть ордер на арест гражданки Моор Л. Ю., ведь это вы?

– Час от часу не легче! – заволновался «докторчик». – Я сейчас позвоню, и всё разрешится.

– Завтра позвоните, – вежливо сказал Смыслов. – Мы всего лишь выполняем приказ доставить гражданку Моор для проведения следственных действий. Так, а это кто у вас? – он посмотрел на Михаила Зубова.

Тот испуганно съёжился, потом произнёс:

– Зубов Михаил Юльевич, из Вологды, квартирант, временная прописка. Я музыкант, работаю в техникуме в Гатчине.

– Почему проживаете здесь? Не могли снять жильё в Гатчине?

– Не мог, я ищу работу в самом Ленинграде, я там временно. С нового учебного года обещали вакансию.

– Ладно, – Смыслов с интересом посмотрел на музыканта: – Из Вологды, говорите?

– Да, недавно перебрался в Ленинград по семейным обстоятельствам.

– Ну как там Вологда, стоит?

– Вы бывали у нас?

– Приходилось.

– Стоит, куда же ей деваться, уж больше семисот лет как стоит.

– Я готова, – обречённо сказала Любовь Юльевна.

– Проходите, внизу ждёт авто, – всё так же вежливо скомандовал Смыслов. – Остальным оставаться на местах, панику отставить! Завтра начинайте хлопотать. Может так статься, что допросят и выпустят.

Он отдал под козырёк, причём сделал это как-то щёгольски, по-старорежимному, что ли, и жестом приказал гражданке Моор следовать на улицу.

Если бы тогда, весной 1930 года, Любовь Юльевна не попала бы в общую камеру московской Бутырки, пребывание в питерских Крестах поразило бы её в самое сердце, но трёхдневный тюремный опыт не пропал даром.

В общей камере, где было много разного рода сидельцев, она сразу определила, кто «блатные», кто у них на подхвате, а кто, как и она, попал по политическому делу или оказался случайно.

Как и везде, в Крестах среди арестантов верховодили уголовники. С ними ссориться нельзя, это Зубова знала по своему первому тюремному опыту, поэтому без шума отдала «поносить» сокамернице шерстяную кофточку. За это ей устроили нары в приличном месте и намекнули, что не станут обижать, как других «фраеров».

В камере было человек тридцать, но старожилов едва ли половина. Остальных приводили и уводили. «С вещами на выход» означало уходить совсем: на волю, на этап или в другую камеру. «На допрос», – значит, к следователю.

Некоторые очень хотели на допрос – надеялись, что по итогу во всём разберутся и выпустят. Были такие, которых отпускали, но чаще после первого допроса арестанты подолгу находились в камере, не ведая о своей дальнейшей судьбе.

– Гражданка Моор, – сообщил на пятый день пребывания в камере конвойный, – на допрос!

Любовь Юльевна покорно вышла в коридор и под охраной проследовала в кабинет к следователю. Им был молодой человек, по виду бывший студент, в круглых очках, без формы. На улице никто бы не подумал, что такой может распоряжаться судьбами людей.