Глава 5

– Товарищ Смыслов, вам поручено собрать данные на академика Платонова как на руководителя заговора против Советской власти. Выясните все его контрреволюционные связи и контакты. Мне кажется, что организация, возглавляемая Платоновым, весьма обширна и подтачивает советскую науку изнутри. Этот благообразный старичок совсем не тот, за кого себя выдаёт…

Руководитель следственной группы Жупахин не сомневался в виновности знаменитого историка, дело было лишь за тем, чтобы оформить всё это документально. Советская юриспруденция основывается на фактах, и задача следствия – эти факты добыть.

Найти материалы на академика Платонова было делом несложным. Он постоянно был на виду, писал книги, до революции читал лекции на Бестужевских курсах и в Женском педагогическом институте. Но заподозрить учёного, который много лет преподавал девочкам историю, в контрреволюции? Задача!

– Не знаю, справлюсь ли я, – ответил Смыслов. Ему очень не хотелось влезать в политическое дело.

– Справитесь, – Жупахин не допускал колебаний, – коммунисты всегда справляются с поставленной задачей. Товарищ Сталин…

– Простите, Сергей Георгиевич, но я не член партии, просто сочувствующий, я уже докладывал об этом товарищу Фигатнеру.

– Ах вот оно что! Ну хорошо, ваше дело помочь собрать все возможные сведения, остальное мы сделаем и без вас. Этим займётся начальник 2-го секретного отдела ОГПУ товарищ Мосевич. Постарайтесь успеть к Новому году, партия ждёт от нас результатов.

Смыслов начал подбирать документы в дело академика Платонова.

Будущий светило науки родился в 1860 году, учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, был оставлен на кафедре как перспективный выпускник. В 1890 году Сергею Фёдоровичу присвоено звание профессора кафедры русской истории. В 1899 году он защитил докторскую диссертацию по событиям Смутного времени начала XVII века. Ничего подозрительного.

А вот и политическая страница. Смыслов напрягся: Платонов преподавал историю стразу четырём представителям Дома Романовых. Но это всего лишь эпизод: многие талантливые историки, каждый в своё время, учили правителей – те же Аристотель, Карамзин или Соловьёв.

Ничего компрометирующего Платонова Смыслов в документах не находил. Наоборот, его биография была образцом служения науке и педагогической деятельности. Декан историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета в 1900–1905 годах, основатель и первый директор Женского педагогического института. «И как у него на всё это хватало времени?!» – удивлялся про себя чекист. Всё это было до революции.

Социальный переворот Платонов сначала не принял, но вскоре, понимая, что кто-то должен спасать архивы и музеи, пошёл на сотрудничество с большевиками. Для новой власти решение учёного было хорошим подарком. Административный опыт позволил ему руководить несколькими направлениями: от археологии до этнографии и издания научного журнала. В 1920 году Платонова избрали членом Российской академии наук.

Снова в биографии всё кристально чисто – лояльность учёного к советской власти подтверждена по многим статьям.

Обо всём найденном Смыслов доложил Мосевичу.

– Вы что, считаете, что оснований для возбуждения дела нет?

– Считаю, что нет! Никаких данных о контрреволюционной деятельности академика не обнаружено.

– А документы об отречении царя – те, что нашла комиссия Фигатнера?

– Кое-что было найдено лично мною в конвертах, я имею в виду как раз оба отречения – Николая Второго и его брата Михаила.

– Разве этого недостаточно?

– Разумеется, нет – это всего лишь исторические документы, лишённые политической подоплёки.

Смыслов, конечно, хитрил, но ведь он не должен понимать всех тонкостей дела, он – рядовой исполнитель.

– И что, больше ничего не нашли?

– Никак нет.

– Плохо искали. Немедленно доставить мне протокол допроса Платонова членами комиссии Фигатнера, я сам буду читать. Должен же этот историк о чём-то проговориться!

Смыслов принёс Мосевичу нужный протокол. Тот углубился в чтение документа. Нужен был повод для возбуждения дела, и опытный чекист этот повод должен всегда найти.

– Вот, кажется, интересный фрагмент, – Мосевич подчеркнул карандашом в протоколе:

«Вопрос: – Почему не легализовать акт отречения Николая II?

Платонов: – Никакого умысла не было и не могло быть.

Комиссия: – Представьте, мы имели показания лиц, которых опрашивали сегодня и которые говорят, что это умышленно скрывалось.

Платонов: – Решительно протестую!»

Понятно, академик протестует без всякой аргументации – значит, изворачивается, а следовательно, виноват!

Чекист продолжил чтение допроса, но больше ничего интересного для себя не увидел. Платонов продолжал утверждать, что своевременное «недонесение» в Совнарком СССР о хранящихся в Академии наук экземплярах отречений Николая II и его брата Михаила и хранение в архивохранилищах учреждения других «компрометирующих» с общественно-политической точки зрения документов есть не злой умысел, а результат случайного стечения обстоятельств, в том числе и личного характера. Заведующий рукописным отделением библиотеки Академии наук Срезневский небрежно относился к своим обязанностям. Но это не главное, ведь ничего не пропало, за границу не вывезено.

«Мы эти документы сберегли, а вы их получили. Следовательно, никаких нарушений нет», – сказал руководству комиссии Фигатнера в конце «беседы» академик Платонов.

– Чем занимается сейчас подозреваемый, выяснили? – спросил Мосевич Смыслова.

– Восьмого ноября он подал в отставку.

– Сам?

– Формально да, но вы же понимаете, что всё было обусловлено. Вот записка профессора Покровского, знаменитого историка-марксиста. Смотрите, что он пишет: «Меня путает здесь ещё то обстоятельство, что я могу считать главным виновником по этому делу не Ольденбурга, а Платонова». Записка ясно указывает, что партийцы в Академии наук настроены против Платонова.

Товарищ Фигатнер телеграфировал в Москву по этому поводу и получил поддержку в Кремле. Оттуда пришло указание о снятии академика Платонова с должности и необходимости найти виновных в сокрытии важных исторических документов.

– Вот копии заявлений Платонова об отставке в разные учреждения Академии, везде одна и та же причина: «ввиду обострения сердечного расстройства, по указанию врачей», – доложил Смыслов.

– Это не спасёт его от справедливого наказания, – зло фыркнул Мосевич.

Смыслову было искренне жаль старика-историка. Но что он мог поделать? Уже в который раз он сознавал собственную беспомощность перед репрессивной машиной органов ОГПУ. Он и сам был частью этой машины, вынужден был жить по её законам.

Он видел кое-кого из «бывших», работавших в органах, но таких было немного: офицеры из дворян предпочитали служить в армии, а в органы шли либо инородцы, либо обычные деревенские парни. Получив огромную власть над людьми, многие сотрудники очень быстро становились настоящими извергами. Дело революции, в которое они верили и которое хотели защищать, требовало приносить в жертву всех несогласных. Тех, кто не проявлял должного рвения, товарищи запросто могли заподозрить в пособничестве.

Как следствие этой политики, в конце двадцатых годов по стране прокатилось несколько громких политических дел, и «академическое» было в этом списке. Требовалось сломить сопротивление всех этих мелкобуржуазных учёных и утвердить в стенах Академии революционный порядок. Задача была поставлена «на самом верху», поддержана «красными профессорами», и теперь от органов ОГПУ требовалось её безусловное выполнение.

В ночь на 12 января 1930 года группа чекистов во главе с Жупахиным и Мосевичем, в которую входил и Смыслов, пришла с обыском на квартиру к академику Платонову. Перерыли все помещения, пересмотрели кипы бумаг, нашли револьвер, письма кадета Милюкова и Великого князя Константина Константиновича.

– Как вы можете всё это объяснить? – спросил академика Мосевич.

– Что вы хотите от меня услышать? Револьвер мне был нужен для самообороны в годы революции. Великий князь состоял президентом Академии наук, и общение с ним – не более чем служебные отношения. Кроме того, я уважал его как поэта.

– Какого ещё поэта? – не понял Мосевич.

– К.Р., его вся Россия знала, это псевдоним Великого князя.

– Нет больше той России. Лидер кадетов Милюков – тоже ваш коллега?

– Помилуйте, конечно же, он известный историк, автор «Очерков русской культуры».

– Не знаю, нам он известен как враг Советской власти, белоэмигрант.

– Я старый человек, как у вас говорят, старорежимный, и знакомства у меня старорежимные тоже. Но эти люди либо уже давно ушли из жизни, либо уехали или отошли от дел.

– Факты говорят о другом, господин Платонов, – Мосевич сознательно назвал академика по-старому, господином, как будто подчёркивал, что между ними непроходимая пропасть, – по этой причине мы вынуждены вас подвергнуть аресту.

Вместе с Платоновым была арестована и его дочь Мария, а чуть позже и вторая – Нина.

Впрочем, в тюрьме отношение к академику было весьма уважительное. Его поместили в комнату гостиничного типа, которую сложно было сравнить с обычной камерой, – не с решёткой, а с сеткой на окне. Платонову полагался улучшенный режим: мясной обед, сладости к чаю, уборка камеры уборщиком из числа подследственных. По просьбе академика ему привезли личные вещи, книги, письменный стол и даже любимую кошку. Времени было много, и Сергей Фёдорович начал писать воспоминания.

Смыслову, сопровождавшему арестованного на допросы и на прогулках, которые устраивал Мосевич вне тюремного помещения, живо напомнили последние месяцы жизни Бориса Савинкова. У того тоже была комфортабельная комната, возможность для работы и даже встреч с любовницей, но дело всё равно закончилось смертью. Что же будет с Платоновым?

– Вы подтверждаете, что стояли во главе монархического заговора? – вежливо спрашивал академика Мосевич.

– Да, – почему-то охотно отвечал Платонов, – по убеждениям я монархист, как и многие другие члены Академии. Мы, разумеется, общались, и никто никогда не скрывал своих взглядов.

– Назовите лиц, с кем вы общались.

– Как с кем? Разумеется, с коллегами: Евгением Викторовичем Тарле, Николаем Петровичем Лихачёвым, некоторыми другими. Мы же все вместе работали в одном учреждении.

«Что он делает! – негодовал про себя Смыслов. – Подвёл людей под статью!»

Но академик, совершенно утратив бдительность, продолжал рассказывать хитроумному Мосевичу всё новые подробности. Тот одобрительно кивал и всё время говорил Платонову, что для него лично в деле всё ясно, но от подробностей, которые будут внесены в протокол, зависит, что спустя годы напишут историки. Платонов согласно кивал головой и продолжал, словно бы не замечая опасности.

Отрицая любые заговоры, он сказал, что до революции разделял программу «Союза 17 октября», сознательно защищал Академию от учёных-коммунистов и окружал себя честной молодёжью, поддерживающей монархические взгляды.

– Вы посмотрите, что творится, – говорил он следователю, – честные научные работники не могут мириться с режимом, при котором без разрешения какой-нибудь коммунистической академии нельзя издать объективного научного труда!

– Вы подтверждаете, что такие работники в Академии есть?

– Конечно, это же очевидно.

– Хорошо, – и тут Мосевич сощурил свои и без того лукавые глаза, – как могли вы, набожный человек, пригласить заведовать отделением Пушкинского дома еврея Каплана?

– Ну что вы, какой он еврей! – махнул рукой Сергей Фёдорович. – Он женат на дочери покойного академика Шахматова и во время Великого поста в церкви в стихаре читал покаянный канон на клиросе. Чтец, как вы догадываетесь, иудеем по вере быть не может.

Вскоре Каплан был арестован и осуждён на пять лет лагерей.

Платонов наивно полагал, что вины за ним нет, что всё это досадное недоразумение и очень скоро проблема разрешится. Он был человеком другой эпохи, не понимал, что с виду вежливые следователи упорно роют ему могильную яму. Его личные монархические взгляды они трансформировали в общественно опасное руководство антисоветской организацией.

Уже 14 марта 1930 года Андрей Андреевич Мосевич сообщил, что официальное обвинение в отношении академика Сергея Фёдоровича Платонова готово:

«Гражданин Платонов Сергей Фёдорович достаточно изобличается в том, что активно участвовал в создании и возглавлял контрреволюционную монархическую организацию, ставившую своей целью свержение Советской власти и установление в СССР монархического строя путём склонения иностранных государств и ряда буржуазных общественных групп к вооружённому вмешательству в дела Союза. Он руководил и лично участвовал в практической деятельности контрреволюционной организации, а именно:

– в организации сети нелегальных контрреволюционных кружков, занимающихся антисоветской пропагандой и созданием антисоветских кадров;

– в контрреволюционном саботаже со специальной целью ослабления власти Советского правительства;

– в оказании помощи той части международной буржуазии, которая стремится к свержению Советской власти;

– в собирании и передаче сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государством тайной, иностранным государствам, т. е. изобличается в преступлении, предусмотренном пунктами 4–14 ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР».

28 марта обвинение было предъявлено Платонову лично. Для человека с больным сердцем это был тяжелейший удар. Академик оказался в тюремном лазарете. Как только ему стало немного лучше, он взял бумагу и написал в адрес руководства органов ОГПУ заявление:

«Клятвенно утверждаю, что к противоправительственной контрреволюционной организации не принадлежал и состава её не знаю. Действиями её не руководил ни прямо, ни косвенно. Средств ей не доставлял и для неё денег от иностранцев или вообще из-за границы не получал. Считал бы для себя позором и тяжким преступлением получать такие деньги для междоусобия в родной стране.

Не могу отступить от этих показаний, единственно истинных, под страхом ни ссылки, ни изгнания, ни даже смерти.

Не могу объяснить, ни самому себе представить, кто и зачем привязал меня к этому делу и орудовал моим именем. Может быть, рассчитывали на то, что мой личный авторитет и звание академика могут, с одной стороны, влиять на вербовку членов и успех дела, а с другой стороны, дадут ему иммунитет. Не думаю, чтобы кто бы то ни было хотел «погубить» меня, впутав в это дело, так как личных ненавистников не знаю и не предполагаю».

Увы, прозрение было запоздалым. У следствия имелись признательные показания нескольких сотрудников Академии, «изобличавших» Платонова. Каким образом были получены эти показания, Смыслов прекрасно знал. Арестованных запугивали репрессиями против семей, стравливали друг с другом и, подавив сопротивление одного, заставляли его подписать признание, обязательно указав других причастных. Затем наступала очередь следующего, которому показывали признания коллеги и заставляли сделать то же самое, говоря, что наказание будет лёгким, почти условным. Многие соглашались, и следствие получало необходимые признательные показания. Тех, кто не хотел идти на сотрудничество со следствием, держали по нескольку дней стоя, добиваясь травмы ног. Дошло до того, что задержали любовницу одного из учёных и заставили его написать ей письмо с просьбой не упорствовать и во всём сознаться. Та послушалась и стала членом контрреволюционной организации, что в итоге кончилось для неё расстрелом. Горе обрушилось на Академию наук, все крупнейшие учёные были арестованы и почти все дали на себя признательные показания. Сергей Георгиевич Жупахин с задачей справился.

К лету 1930 года следственная группа утратила к строптивому академику всякий интерес. У них появилось столько новых подозреваемых, что на всех арестованных просто не хватало следователей. К допросам привлекали даже практикантов. На соблюдение формальной законности смотрели сквозь пальцы.

Смыслов, читая свежие газеты, удивлялся, как ловкие корреспонденты извращают и перевирают показания задержанных. Человек говорит о своём знакомстве с германским учёным, а это преподносится как работа на германскую разведку. Тяжесть статей, под которые попадали «участники монархического заговора», была тесно связана с их социальным происхождением. Бывшим офицерам, как правило, пощады не было. Молодёжь – аспиранты и младшие научные сотрудники – могла рассчитывать на снисхождение, но только в случае признания вины, раскаяния и выдачи органам всех известных соучастников.

Дело, которое началось с обнаружения незарегистрированных архивных документов, превратилось в заговор с целью свержения советского строя.

По мере возможности Смыслов старался помочь обвиняемым: что-то не заносил в протокол, считая маловажным или недоказанным, уводил вопросами от политики к бытовой глупости. Но это была капля в море беззакония, которое творилось в отношении Академии наук и близких к ней учреждений.

Смыслов никак не мог понять, как Жупахин, обычный чертёжник с неоконченным образованием, мог так искусно подводить людей к признанию в преступлениях, которые они не совершали! При всём этом Сергей Георгиевич, в отличие от других следователей, никогда не выходил из себя, не угрожал подследственным и всегда добивался результата. «Такого бы человека направить на борьбу с уголовным миром, он принёс бы стране немало пользы», – рассуждал про себя Смыслов, но Жупахин занимался политическим сыском, где результат был известен заранее, нужно было только подвести доказательную базу.