Глава 6

В начале 1930 года в Вологде в музыкальном техникуме случился скандал. Газета «Красный Север» опубликовала заметку о том, что в образовательном учреждении творятся форменные безобразия. Преподаватели имеют любимчиков среди студентов, прощают им всякие проступки. Конечно, следовало читать: преподаватели-мужчины имеют любимчиков среди девушек-студенток, а преподаватели-женщины – наоборот. Те и другие настолько морально разложились, что устраивали совместные вечеринки с алкоголем. Руководство техникума смотрело на это сквозь пальцы. Какая уж тут коммунистическая сознательность!

По городу поползли слухи, что техникум вскоре вообще прикроют. Тамара узнала об этом одной из первых и начала торопить мужа с переездом.

– Смотри, надо успевать уволиться по собственному, иначе выгонят по статье, ничем не отмоешься.

– Помилуй бог, Томочка! – возражал Михаил Юльевич. – Я к этим безобразиям никакого отношения не имею, даже наоборот – искренне порицаю эту развязность, считаю, что между преподавателем и студентом должна быть дистанция.

– Разбираться не будут. Мне рассказывали, что по всей стране идут чистки, выявляют тайных и скрытых врагов. Особое внимание, говорят, к бывшим дворянам. Все они – скрытые враги советской власти.

– Ну какой же я враг?! – изумился Зубов. – Я к политике никакого отношения не имел никогда. Музыка вне политики!

– Вот именно поэтому, и чем быстрее мы переберёмся в Ленинград, тем будет лучше.

В июне 1930 года Зубов попросил расчёт в музыкальном техникуме в связи с переездом в другой город, получил на руки справки, билет на поезд и спустя сутки оказался в городе на Неве, именуемом теперь в честь вождя мирового пролетариата Ленинградом.

Он появился в доме Любовь Юльевны в самый неподходящий момент. В семью Зубовых-Моор пришло горе. Только что арестовали старшего сына Любови Юльевны Сашу Зеленецкого, молодого человека, совершенно далёкого от политики.

Когда-то давно, ещё в годы учёбы, он подрабатывал в Этнографическом музее. Там была раскрыта контрреволюционная организация. Арестовали всё руководство, многих сотрудников, и кто-то на допросе назвал фамилию Зеленецкого.

За ним пришли ночью. На все возражения доктора Моора, что это недоразумение, сотрудники ОГПУ отвечали, что разберутся, и если Зеленецкий не виноват, то будет скоро отпущен.

Михаил Зубов приехал к сестре буквально через пару дней и застал всё семейство в крайней тревоге.

– Как же так?! – убивалась Любовь Юльевна. – Он не мог ничего совершить, он не способен на это.

– Я поеду по начальству, у меня там есть знакомые, кое-кто бывал моим пациентом. Я добьюсь его освобождения, – энергично предлагал доктор Моор.

Уже через несколько дней он имел два документа за подписями известных в Ленинграде людей, членов партии, с просьбой, под их поруки, освободить Александра Зеленецкого из-под стражи. Следователь, внимательно прочитав бумаги, приобщил их делу со словами:

– Никак невозможно освободить до окончания следствия, даны указания свыше. Дело, знаете ли, политическое, поэтому всем задержанным утверждена мера пресечения – содержание под стражей.

– У него слабое здоровье, – убитым голосом сказала следователю Любовь Юльевна, пришедшая вместе с мужем.

– Это ничего, у него хорошие условия содержания.

– Вы не понимаете, у него туберкулёз лёгких и желёз, вот справка.

Следователь приложил и этот документ к делу.

– Справка – серьёзный документ, мы дадим вам право на свидание с заключённым Зеленецким. Кроме того, ему теперь положены прогулки на свежем воздухе и камера на двоих. Поверьте мне, это очень хорошие условия. Вы просто не представляете, что такое общая камера.

«Очень хорошо представляю», – подумала Любовь Юльевна. Она хорошо помнила свои приключения в Москве, в Бутырке. Но там было всё по-другому: бандиты, проститутки, кокаин и никакой политики.

– В чём его обвиняют? – спросила она следователя.

– Ни в чём!

– Тогда почему держат в тюрьме?

– Его подозревают!

– Подозревают? На каком основании?

– Поверьте мне, основания есть, – сказал следователь, – сейчас мы проверяем поступившие сведения, и, если выяснится, что ваш сын невиновен, он тотчас же будет выпущен на волю.

– Вы допросите его побыстрее, – волнуясь, попросил «докторчик». – Я совершенно уверен: он не умеет говорить неправду. Вся его вина в том, что он не марксист и, вероятно, при допросе откровенно сказал о своём мировоззрении.

– Вот видите, молодой человек – не марксист, имеет друзей, замаравших себя участием в заговоре против советской власти. Разве это не повод для ареста?

– Но он не участвовал ни в каком заговоре! – в один голос закричали супруги Моор. – Он служит инженером и уже давно не имеет к этому музею никакого отношения!

– Это вам кажется. Впрочем, мы проверим и, если сведения не подтвердятся, выпустим его на свободу.

– Очень будем вам благодарны! – уже в дверях выдохнула Любовь Юльевна.

К сожалению, для всех визит к следователю не имел никаких серьёзных последствий. Зеленецкий оставался в тюрьме – правда, получил право на посылки и свидания, что было уже большой победой.

Тем временем в квартире Моор население продолжало убывать. Младший сын Любови Юльевны с женой уехал в долговременную командировку на пароходе Осоавиахима, покинули Ленинград и две жившие у них девушки. В столичных квартирах по доброте душевной хозяев часто и подолгу проживали неизвестного происхождения личности – то ли родственники прислуги, то ли просто какие-то знакомые. Теперь съехали и они. В огромной квартире, где ещё недавно жило семь человек, остались «докторчик» с супругой и приехавший к ним «бедный родственник» из Вологды Михаил Зубов.

С чего начать свою новую, «столичную», как он её называл, жизнь, Зубов не знал. По старому сценарию, подал объявление в газету насчёт уроков фортепиано. Когда-то от желающих иметь педагога с консерваторским образованием не было отбоя, теперь в газетах не было отбоя от желающих преподавать. Предлагали любые предметы и, конечно же, музыку. Но спроса не было. Те немногие, кто хотел бы учить своих детей, как правило, были стеснены в средствах и не имели дома инструмента. Выход был только один: работать в музыкальной школе и как-то договариваться о дополнительных уроках.

Но в школах тоже не оказалось вакансий. В Ленинграде вообще было туго с работой по музыкальной специальности: слишком высока конкуренция, ведь многие из тех, кто до революции учился музыке для себя, теперь зарабатывали этим на хлеб насущный.

Зубов пробовал устроиться на железную дорогу, но в кадрах, посмотрев на щуплую фигуру немолодого уже мужчины, отказали. Отказали ему и на заводе, куда требовался счетовод, – не понравился почерк. В этом случае работодатели не лукавили: разобрать без привычки быстрые буквы, которые Зубов во время письма разбрасывал по листу бумаги, было нелегко. Устроиться удалось только в канцелярию, помогать с разбором бумаг. Но это была подработка на пару часов, и то не каждый день, а есть и пить хотелось ежедневно, хотя бы утром и вечером.

Однажды Зубов узнал, что вакансия есть в Гатчине в музыкальном техникуме, и изо всех сил устремился туда. Директор техникума Губарев принял посетителя радушно:

– Так вы говорите, выпускник консерватории?

– По классу фортепиано, и 5 курсов композиции, – ответил Зубов.

– Сочиняете?

– Сейчас нет, я занят больше методической работой, пишу учебное пособие для музыкальных школ. У меня свой метод.

– Вот даже как? Не соблаговолите ли что-нибудь исполнить?

– Охотно!

Зубов сел к инструменту, тренированные руки пробежали по клавишам, комната наполнилась звуками музыки.

– Прекрасно! Я вижу, вы действительно отличный пианист, – сказал директор техникума, – но только вот незадача: мне уже позвонили из райкома насчёт этой вакансии, завтра придёт соискатель, жена какого-то партийца. Конечно, она вам в подмётки не годится, но я уже обещал.

Михаил Юльевич опустил голову.

– Как жаль, я очень рассчитывал на это место.

– Мне тоже жаль, – ответил директор. – Но, кажется, я кое-что смогу для вас сделать.

– Буду крайне признателен, – пролепетал Зубов.

– У нас есть ещё одна вакансия: кассира-контролёра, не хотите попробовать?

– Попробовать? Я… я же никогда не работал с кассой!

– Ну, в этом нет ничего сложного. Зато вы будете при техникуме и, когда появится вакансия, мы будем иметь вас в виду в первую очередь.

– Спасибо, – выдохнул Михаил Юльевич. – Я постараюсь не подвести.

В тот же вечер он написал сестре в Москву довольное письмо:

«Теперь я уже не хожу помогать в канцелярию, а сижу в сберегательной кассе, которая помещается за дощатой перегородкой в углу во 2-м музыкальном техникуме. Мне придётся работать за кассира. Помощник директора по хозяйственной части будет считаться ответственным кассиром и учить меня операциям. Я ему очень благодарен, ведь это он отказался от части своего заработка, чтобы дать мне возможность заработать. Надеюсь, что я одолею эту науку. Моя должность – контролёр. Если набежит в день 25 операций, то, значит, заработал 2 рубля. Четыре часа в день – и заработок 80 рублей в месяц у тебя!»

Написать что-то подобное жене Тамаре в Вологду он сначала не мог. Она ждала от него победных реляций, и поэтому ей он сообщал, например, о том, что «сдал в печать сборник фортепьянных упражнений и продолжает работать над книгой по технике фортепьянной игры». Однако потом решил, что должен писать всё как есть, чтобы не было ложных иллюзий. После этого письма стали уходить в Вологду еженедельно. Правда, Тамара отвечала редко и всё как-то односложно: что работает, что всё у неё нормально. Но Зубов был рад и этим коротким весточкам.

В Гатчинском техникуме он наконец-то получил довольствие – питался в столовой. Кормили, правда, отвратительно даже по меркам того времени. Михаил Юльевич с тоской вспоминал пирожки Тамары и мечтал, чтобы она поскорее приехала в Ленинград.

Добрый директор Гатчинского техникума разрешил Зубову взять учеников и заниматься с ними в свободные часы в помещении учебного заведения. Появились две ученицы.

Урок стоил рубль, как и до революции, но наполняемость этого рубля была совершенно разной. Если раньше на рубль можно было прожить, ни в чём себе не отказывая, целый день – конечно, без ресторанных излишеств, – то теперь этих денег хватало лишь на скромный обед в столовой: суп – бурда, второе – без мяса, и компот из сухих фруктов. Тем не менее стало легче, в карманах пианиста то и дело появлялись бумажные червонцы, изредка разменные серебряные монеты. Правда, хватало их ненадолго – слишком велики были повседневные расходы.

Быт вообще заедал Зубова. В молодости он легко относился к подобным вещам. Всегда находились люди, которые делали это за него. Сначала прислуга, потом сёстры. Теперь всё приходилось делать самому. Любовь Юльевна, занятая вызволением из тюрьмы старшего сына, поручила домашние дела брату-квартиранту и младшему сыну; у племянника Георгия – своя семья. Вот и приходилось управляться самому. Однажды он сел и написал об этом в Москву сестрице Маше:

«Ты не представляешь себе, сколько я должен делать всяких дел! Надо узнать относительно стирки, починки подошвы у ботинок, оплаты телефона, продажи скатертей в комиссионном; надо добыть спичек, керосину, чаю; сходить за булками, за обедом; починить примус; сходить в баню, устроить стирку. Куртка начала разъезжаться. У пиджака нет пуговиц».

Сёстры, видя отчаянное положение неприспособленного к жизни брата-музыканта, из последних сил пытались помочь. Присылали посылки с продуктами и небольшие денежные переводы. Один раз попросили бывшую прислугу Матрёну, которая за каким-то делом ездила в Ленинград, найти Михаила и помочь ему.

Матрёна была женщиной совестливой и поручение выполнила. Весь вечер она помогала Михаилу вышивать вензеля на грязном белье, чтобы поутру снести всё это в прачечную.

– Что же, барин, к тебе жена-то не едет? – спрашивала она, называя Михаила по сложившейся привычке.

– Она приедет, обязательно приедет, как только я буду побольше зарабатывать и найду свою жилплощадь. Мне неудобно привести в квартиру к сестре ещё и жену. «Докторчик» будет недоволен: с карточками трудности, она ведь не будет работать. Наверное, в столовой где-нибудь есть места, но я не хочу, чтобы моя жена мыла пустые тарелки, я не буду после этого себя уважать.

Матрёна согласно кивала: она думала, что избранница Михаила Юльевича – из тех девушек, что учатся музыке и ходят на концерты.

– Получать жилплощадь, думаешь, легко? – продолжал межу тем Зубов. – Я узнавал в жилконторе. Надо самому искать пустующую комнату и добиваться ордера на неё. У меня совсем нет времени, только дорога в Гатчину и обратно занимает три часа. Но ближе работы нет, и я рад и тому, что удалось найти.

О своих маленьких радостях он делился с сёстрами в письмах:

«Губарев, директор музыкального техникума, достал карточку, так что можно зайти днём по дороге на станцию в столовую и пообедать. Это хорошо, т. к. с вокзала надо поспевать в техникум, и домой получается только в 10-м часу вечера».

Он мечтал еженедельно посещать концерты и спектакли, выступать сам, пусть и не на большой, но всё равно столичной сцене; закончить, наконец, учебник по игре на фортепиано. Он страстно желал работать с утра до позднего вечера, словно и не было ему столько лет. Он даже послал ноты своего романса знаменитому Собинову в надежде, что тот включит романс в свой репертуар.

Он боролся за жизнь в мире, где бороться следовало только за построение социализма. Именно за такой труд платили хорошие зарплаты, давали путёвки и отдельное жильё. Зубов не понимал доктрины социальной утопии, не разделял догматы марксизма и вообще был далёк от всего этого. Аполитичность однажды спасла ему жизнь.