Глава 2

Спустя неделю в техникуме только и говорили о романе Зубова с официанткой Тамарой. Версии были самые невероятные. Одни шептались, что Зубов настырно приставал к юной девушке, склоняя её к порочной связи, другие говорили, что Михаил Юльевич молодец, что захомутал молодую.

Если бы Зубов был партийным, а Тамара, к примеру, комсомолкой, им бы не избежать вопросов по этой части, но они оба были людьми политически несознательными, ни в каких организациях не состояли и поэтому прошли мимо моральных нравоучений.

Два, а то и три раза в неделю по вечерам они каким-то образом находили друг друга и подолгу гуляли вдоль берега реки Вологды. Зубов рассказывал Тамаре о том, как он жил в Петербурге, Смоленске, Екатеринославе, как ещё до революции путешествовал по Европе. Говорил он и о Гражданской войне, о том, как едва не погиб в 1919 году от рук вооружённых людей.

Тамаре только недавно исполнилось девятнадцать, нигде, кроме Вологды, она не бывала, о революции и Гражданской войне имела весьма смутное представление, газет не читала и вообще ставила личное счастье превыше всех лозунгов.

Именно с такого угла она и смотрела на Зубова. Тамара решила, и это было окончательное решение, что Михаил сделает её жизнь счастливой и безбедной. Они обязательно уедут в Ленинград, где он как композитор будет давать концерты, и Ленсовет обязательно выделит им отдельную квартиру с ванной. Оставалось совсем немного, Зубов должен сделать ей предложение!

Но музыкант отчего-то не спешил. По вечерам они просто гуляли, а когда шёл дождь, сидели где-нибудь под крышей. Он говорил, она слушала.

– Вы знаете, Тамара, когда я путешествовал за границей, то из каждого нового города обязательно отправлял родителям открытку с видом и письмом на обратной стороне. Они складывали открытки в альбом, и теперь у меня есть прекрасный повод вспомнить былое, стоит лишь взять его в руки и открыть на любой странице. Какое было время! Беспечное, лёгкое…

– Я плохо помню, что было до революции, припоминаю только, как меня однажды угощали козинаками. Раньше я ничего такого не ела, и после тоже. Как себя помню, с едой всегда было плохо. Я и в подавальщицы пошла, чтобы быть поближе к кухне.

– Несчастное дитя, – вздохнул Зубов, – работать ради еды – что может быть унизительнее для человеческого существа!

– А что такого, нормальная работа, – недовольно отозвалась Тамара.

– Да нет, я не о том, – взял её за руку Михаил. – Понимаете, я всегда жил ради искусства. Деньги не в счёт, да их никогда и не было в достатке, я же не понаслышке знаю, как это – быть бедным студентом.

– Бедным? – переспросила Тамара. – А разве вы не сын помещика?

– Сын, младший. У нас в семье было девять детей, всех батюшка выучил, царствие ему небесное, имение заложил ради детей.

– А где ваши братья и сёстры?

– Кто где! Старший брат Владимир с семьёй сейчас живёт с нами, сёстры в Москве и Ленинграде, а один брат в Париже.

– В Париже?

– Уехал в революцию, не захотел жить в Советской России. Я не знаю подробностей, но когда в Вологду в 1918 году приехали дипломаты стран Антанты, он сотрудничал с ними – как лицо, избранное народом в городскую Думу. Потом уехал в Архангельск, потом во Францию.

– Наверное, он воевал за белых?

– Не думаю. Петька человек не военного склада, он юрист. Впрочем, я о нём мало что знаю.

– А в Ленинграде у вас кто живёт?

– Сестра Люба. Она замужем, есть дети, квартира хорошая, у неё всё устроилось как надо.

– Значит, вам есть к кому приехать?

– Конечно! У Любы два сына и муж – профессор медицины. Они гостеприимные люди. Она литературный работник, почти артистка.

– И что, у них отдельная квартира?

– Да, кажется, шесть комнат.

«Подумать только, – пронеслось в голове Тамары, – шести-комнатная квартира на четверых! А мы вчетвером ютимся в одной комнатушке. Где же справедливость?»

Михаил Юльевич, словно бы поймав её мысли, продолжил.

– Теперь, когда в стране квартирный кризис, это, конечно, большая удача, а раньше, до революции, их квартира считалась самой обыкновенной. Когда мы ещё жили в поместье Кузнецово под Кадниковым, у нас тоже был большой двухэтажный дом, у каждого по комнате, большая гостиная с роялем и столовая. Теперь всемером живём во флигеле, в пяти крохотных комнатушках, из которых одна – кухня. Что поделать, такие времена, надо это принимать как данность.

– А вам никогда не хотелось вернуться в Ленинград?

– В Ленинград, пожалуй, нет, а вот в Питер очень хочется. Мечтаю пройти по Невскому, увидеть Гостиный двор, Адмиралтейство, Зимний дворец и, конечно, Петропавловскую крепость. Ведь в Питере прошли лучшие годы моей жизни.

– Я тоже мечтаю поехать в Ленинград. Говорят, что девушке в большом городе всегда можно устроиться на хорошую работу.

– Вы действительно хотите уехать из Вологды?

– Мечтаю, но всё это, конечно, пустяки. Завтра снова с утра в пищеблок, а там тарелки, подносы и белый фартук.

– Вы огорчаете меня своим расстройством. Ничего плохого в вашей работе нет, вы мне вообще очень нравитесь, когда выходите в фартуке с подносом.

– Я вам правда нравлюсь?

– Да, – не задумываясь, ответил Михаил.

– А сейчас, в этом платье?

– И в нём тоже.

– Значит, вы меня любите?

Зубов смутился. В молодости он неоднократно говорил девушкам, что влюблён в них, но это был понятный для всех флирт. Тут было совершенно другое. Зубов понимал, что от его ответа зависит многое в будущей жизни этой девушки. Она, конечно, нравилась ему, но было ли это любовью? Может ли быть вообще любовь, когда ему пятьдесят три, а ей нет ещё и двадцати?

– Вы когда-нибудь видели картину Василия Пукирева «Неравный брак»? – спросил Зубов девушку.

Тамара недоумённо посмотрела на Михаила.

– Ну нет, конечно, не в Третьяковке, но, думаю, мало ли, репродукцию какую посмотреть удалось?

– Я не совсем понимаю, – начала Тамара.

– Там ведь суть какая: юная красавица без приданого выходит замуж за старика, меняя свою молодость на обеспеченный быт.

– К чему это вы клоните? – Тамара картинно отпрянула от Зубова.

– Да так, просто вспомнилось. Великая картина, знаете ли; обличает самодержавные устои.

– Ну, если так, – согласилась Тамара.

На её вопрос он тогда так и не ответил. Да и что он мог сказать этой девушке, куда привести её после свадьбы! В родовой домик на Архангельской улице? Так там и без них тесно.

Что он может ей предложить? Зарплату преподавателя в 70 рублей, которой едва хватает на пропитание? Нет, он не станет обманывать Тамару, ведь она наверняка думает, что после замужества сможет не работать, заниматься домашним хозяйством. И это правильно, раньше женщины в его кругу работали редко, и то если по зову сердца.

Теперь времена другие, на одну зарплату вдвоём не проживёшь. Она совсем юная, он – почти старик. Что между ними общего? Наверное, это всё выглядит со стороны глупо, эти их прогулки над рекой. А ведь они даже ни разу не поцеловались.

«Наверное, Тамара будет против поцелуя после того, что я ей не ответил, – подумал Зубов. – Это тоже правильно. Поцелуй, если он не пасхальный, всегда обязывает человека, это как знак серьёзных намерений».

В ту же минуту он понял, что очень хочет поцеловать Тамару.

На следующий день за обедом, когда она принесла еду, Зубов заговорщически подмигнул и вместо обычного «спасибо» прошептал: «Сегодня в семь, где обычно». Тамара улыбнулась и, ничего не сказав, убежала.

Вечером он два часа прождал её на скамейке. Безуспешно. Девушка не пришла. Зубов переживал, не случилось ли чего. Но на другой день, увидев Тамару в столовой, успокоился. «Видимо, она рассердилась на меня за тот случай», – решил он.

Прошло время. На смену тёплым дням заявилась промозглая осень. Зубов проклинал себя за малодушие, за то, что сказал ей про эту картину. Во всём он винил только себя. И чем больше в нём ворочались угрызения совести, тем отчётливее он понимал: Тамара для него значит нечто большее, это не просто флирт.

В один из сырых осенних дней он увидел её сидящей на скамейке возле техникума.

– Здравствуйте, Тамара!

– Добрый вечер, Михаил Юльевич!

– Что вы делаете здесь в такую погоду?

– Не знаю, наверное, хочу простудиться, заболеть инфлюэнцей и умереть.

– Что вы такое говорите! Немедленно пойдёмте в чайную, вам надо согреться.

Тамара посмотрела на Зубова и, встав со скамейки, сказала: «Пойдёмте, я согласна».

В чайной они пили морковный чай, ели сочни с капустой. Михаил снова рассказывал какие-то истории из музыкальной жизни, а Тамара смотрела на него влюблёнными глазами и согласно кивала в ответ.

Потом он провожал её домой и в темноте, смущаясь и дрожа, поцеловал девушку в щёку.

– Вы пользуетесь тем, что я беззащитна перед вами, – прошептала Тамара.

– Да, – хищно ответил Зубов и снова поцеловал девушку уже в другую щёку.

– Вы смеётесь надо мной! – в голосе Тамары прозвучало отчаяние.

– Нет, я вами восхищаюсь, – ответил Зубов, обнял Тамару и поцеловал в губы.

Она начала вырываться, но больше для виду. Он держал её крепко, ощущая, как она слабнет в его объятиях, и, когда Тамара покорно затихла, произнёс: «Теперь я чувствую, что люблю вас».

Что было сил девушка рванулась из рук Зубова и, освободившись, побежала домой.

«Что я наделал! – думал Михаил Юльевич. – Я вёл себя как грубый насильник, как барин с бесправной горничной, уверенный в своей безнаказанности». Ему вдруг стало стыдно. Он опустил голову и пошёл домой.

Прошла неделя. Тамары не было на работе. Вместо неё подавала другая девушка. Зубов очень переживал, где же она.

– Вы, наверное, ищете Тамару? – тихо спросила его новая подавальщица, ставя тарелку с супом. – Она тяжело болеет, простуда. Вы бы проведали её.

– Я? – Зубов поднял глаза на девушку.

– Знаете, где она живёт?

– Да!

– Вот и проведайте, ей будет приятно.

Тем же вечером Михаил Юльевич, захватив с собой малюсенькую баночку мёда – почти драгоценность, которую берегли в семье на случай болезни, – пошёл в дом, где жила семья Тамары.

Какой-то мальчишка проводил его до двери комнаты и важно сказал: «Тут она живёт».

Тамара лежала на постели. Увидев Зубова, попыталась подняться.

– Лежите, вам нельзя, берегите силы, – сказал он девушке. – Вот мёд, настоящий, дикий, из лесу, лучшее лекарство от простуды.

– Спасибо, – тихо ответила Тамара.

Потом они о чём-то говорили, недолго, наверное, не более получаса, до той минуты, пока в комнату не зашла мать Тамары.

– Здравствуйте вам, господин хороший.

– Зубов, – представился музыкант, – Михаил Юльевич.

– Вы знаете, Михаил Юльевич, что ваше поведение плохо влияет на мою дочь? Из-за вас она простудилась и чуть не померла, а уж что люди говорят, так уши в трубочку сворачиваются.

– Я понимаю, я готов сделать предложение, – неожиданно произнёс Зубов.

– Так делайте! – почти закричала мать Тамары.

– Я, если бы был женат, – начал Зубов, – не только считал бы со своей стороны жестокостью высматривать привычки, в которых выросла жена, как бы они ни были противоположны моим, но мне не пришло бы в голову осудить их. Вероятно, я бы постарался сгладить разницу: переделать себя или её, смотря по тому, кто кого больше любит: уступает или жертвует. Я не могу вообразить себе любовь, совместимую с пренебрежением к тому, кого любишь. Любовь в себе заключает так много, что если она есть, – не может произойти никаких крупных столкновений, а если и случаются, то ведь на минуту, и опять все гладко.

Тамара слушала музыканта как заворожённая.

– Вы туману не напускайте, – вмешалась в монолог мать Тамары, – говорите ясно, берёте ее в жёны или нет?

– Беру, – выдохнул Михаил Юльевич. И, повернувшись к Тамаре, произнёс: – Я прошу вас стать моей женой.

Свадьбу сыграли скромную, позвали близких и пару человек из техникума. Медовый месяц молодые провели в комнате в общежитии, хозяин которой отбыл в долговременную командировку, и комендант по доброте душевной разрешила занять жилплощадь.

Несмотря на свидетельство о браке, Тамара не хотела близости. Михаил Юльевич был в отчаянии.

– Тома, мы с вами в законном браке, ну почему же нет?

– А что, это обязательно? Вы что – как кролик? Не можете без этого?

– Тамара, к чему такие сравнения?

– Я была у доктора, он рекомендовал пока воздержаться от близости.

– Доктор?

– Да, представьте себе, доктор, Сергей Фёдорович Горталов. Он сказал, что я еще слишком слаба после инфлюэнцы, и если случится забеременеть, то выносить ребёнка будет очень сложно, не исключены и патологии.

– Что, так и сказал?

– Слово в слово!

– Не слушайте его, он уже старенький, выдумывает, наверное.

– Он опытный, меня к нему привела одна знакомая, Лиза, она уборщица. Ей в своё время доктор здорово помог.

– Я, право, не знаю, что ответить, – смутился Зубов. – Как это надолго?

– Минимум на полгода.

– Это ужасно!

– Но вы же терпели все эти годы?

– Терпел, но больше не хочу, – ответил музыкант, – я муж и, в конце концов, имею право.

– Вот что, муж, – вдруг ответила Тамара, – через неделю должен вернуться товарищ из командировки, нас попросят освободить комнату. Куда мы пойдём?

– Я, право, не знаю, я не готов к этому, – пожал плечами Зубов.

– Зря, надо готовиться, вы теперь не только музыкант, но и муж, и добытчик.

– Добытчик?

– Конечно, идите и добывайте своей семье комнату! – Тамара засмеялась, довольная своей шуткой.

– Где же?

– По мне так лучше в Ленинграде! У вас там сестра скучает в шестикомнатной квартире. Поживите пока у неё, осмотритесь. Найдёте работу – снимите жильё. Как обустроитесь, я приеду. И вот тогда можете получать свои права с полным удовольствием.

С отъездом решить было не так просто: шёл учебный год, надо было выполнять нагрузку преподавателей. Как правило, до наступления каникул не рассчитывали.

– Ну, вы как знаете, – поставила ультиматум Тамара, – а я не могу жить в таких условиях! Общежитие – это что-то совершенно невозможное. До двух ночи шум и крики, я не могу уснуть, а в шесть утра надо вставать на службу.

– Потерпите, дорогуша, – ласково говорил ей Зубов, – я написал заявление в профком, обещали выделить отдельную комнату с кухней на две семьи, будет потише.

Как всегда, его обманули. Ордер не дали, из общежития пришлось съехать – вернулся из командировки хозяин комнаты.

– Ну, что вы сейчас будете делать? – спросила Тамара. – Нам решительно негде жить!

– Я уеду в Питер, – ответил ей Зубов. – Я уже написал письмо сестре Любе и попросил её приютить меня временно.

– И что она?

– Сказала, что не возражает, место есть. И они очень боятся уплотнения. Хотя напрасно: у неё муж доктор, и ему положены дополнительные метры, но всё равно, это ненадёжно. Они даже согласны прописать меня временно.

– Вы это скрывали от меня?

– Помилуйте, ангел мой! – Зубов по-старорежимному припал к ручке Тамары. – Просто письмо пришло на старый адрес, и только недавно мне его передали. А ещё я просил у них белых сухариков, так отказали: им на семерых полагается одна французская булка в день, не хватает.

– В техникуме французскими булками не балуют, а мне бы так хотелось, – мечтательно произнесла Тамара.

– Будет, милый ангел, – пробормотал Зубов. – Всё у вас будет, я обещаю.