Глава 3

Если бы лет семь назад активному участнику антисоветской организации Ивану Петровичу Смыслову, кадровому военному, подпоручику и убеждённому монархисту сказали, что он будет работать в органах внутренних дел Советского государства, он просто бы рассмеялся. Но после того как их миссия в Вологде провалилась и Смыслов, выправив новые документы, покинул город, его «советская» карьера неожиданно пошла в гору.

Он в составе группы Григория Сыроежкина участвовал в деле британского шпиона Рейли и врага Советской власти Бориса Савинкова. В обоих случаях дело пошло не по намеченному, но теперь это было неважно. По официальной трактовке, враги Советского государства были застрелены при попытке к бегству, причём совершенно законно, ибо по решению суда оба были в своё время приговорены к расстрелу – высшей мере социальной защиты.

После дела Рейли группу Сыроежкина расформировали. Григорий Сергеевич отправился в Сибирь добивать контрреволюцию, Смыслов остался в Ленинграде. Он боролся с преступностью и начал искренне полагать, что теперь будет в этом качестве полезен пусть и Советской, но всё-таки России. Он понимал, что борьба с уголовной средой идёт сложно, но успехи есть, и, когда однажды осенью 1929 года его вызвали к руководству и поручили необычное задание, сначала даже растерялся.

Смыслов направлялся в группу под руководством Юрия Петровича Фигатнера – чекиста с большим боевым опытом, в какой-то мере похожего на прежнего начальника Смыслова Григория Сыроежкина, но с одной существенной разницей: Сыроежкин был чистокровный «русак», красавец-шатен, а Фигатнер, наоборот, – полноватый одесский еврей с модными тогда короткими усиками над верхней губой и грустными глазами. Тот и другой пролили немало крови в Гражданскую и имели репутацию людей решительных и твёрдых.

Юрием Петровичем Яков Исаакович Фигатнер стал, чтобы быть ближе к массам. Он долгое время работал в профсоюзах, а с некоторых пор отношение к сложным для уха простого рабочего человека еврейским именам оказалось досадной проблемой. Разумеется, это были пережитки черносотенства и белогвардейщины, но с неприязнью массы к неправославным именам надо было что-то делать. Многие партийцы меняли не только имена-отчества, но и фамилии.

Евреи играли в руководстве Советского государства важную роль. Многие работали на самых ответственных постах, но в огромной стране, где миллионы носили фамилии Поповых, Ивановых и Петровых, еврейский элемент был ничтожно мал. Ленин в своё время говорил: «знать массу, быть ближе к ней», вот и приходилось как-то подстраиваться.

– Здравствуйте, товарищ Смыслов! – приветствовал его Фигатнер. – Вам уже довели, что надо будет делать?

– Ещё нет, просто получил приказ о новом назначении.

– Это хорошо, я сам вам поставлю задачу и буду требовать её неуклонного исполнения. Вы член ВКПб?

– Сочувствующий!

– Вот это правильно! Сейчас в партию лезут все кому не лень, потом приходится вычищать. Случайный попутчик – тот же враг, у него нет постоянных интересов. Сотруднику органов достаточно быть сочувствующим, его задача не рассуждать, а выполнять указания.

– Но я хочу стать членом партии! – Смыслов выжидательно посмотрел на Фигатнера.

– Это уже, товарищ, решать не вам. Многие хотят, но не все становятся. Служите лучше пока так, целее будете.

– Не понимаю? – нахмурился Смыслов.

– Это я шучу, – грустно улыбнулся Фигатнер. – Какое у вас образование?

Смыслов напрягся. У него за плечами была гимназия и ускоренное военное училище в годы Великой??? войны, но это в той жизни, а в этой он – выходец из простой среды.

– У меня высшее начальное училище, 4 года обучения, – ответил он Фигатнеру.

– Подойдёт, нам как раз нужны грамотные сотрудники, придётся читать кое-какие документы и понимать содержание, справитесь?

– Разумеется, у меня был опыт подобного рода, я в своё время читал всё, что писал в камере заключенный Савинков, и составлял отчёты.

– Вот и замечательно, – весело сказал Фигатнер, – что-то в этом роде вам предстоит делать и сейчас. Завтра утром выезжаем на задание.

На следующий день 21 октября 1929 года группа сотрудников во главе с Ю. П. Фигатнером появилась в здании библиотеки Академии наук. Библиотеку возглавлял Сергей Фёдорович Ольденбург, учёный мирового уровня, специалист по санскриту и буддизму, видный востоковед, академик Российской и Советской Академии наук.

– Здравствуйте, уважаемый Сергей Фёдорович!

Фигатнер был учтив.

– Я представляю комиссию по чистке, прошу вас открыть комнату номер 14 и пройти с нами.

– В чём, собственно, дело? – удивился академик, хотя удивляться тут было нечему.

Война между Советской властью и Академией шла уже больше года. Первые хотели полного подчинения Академии, введения туда в качестве членов деятелей партии, способных занять руководящие посты. Система компромиссов с властью, которая позволяла выживать Академии с 1918 года, больше не устраивала Советское правительство. Оно требовало полного подчинения и контроля науки со стороны властей.

Академики протестовали как могли. В январе 1929 года они «прокатили» на выборах в состав Академии трёх партийных выдвиженцев. В феврале, после сильнейшего давления со стороны власти, провели переголосование, и в состав академиков были приняты все ранее отвергнутые коммунисты.

Ближе к лету в Ленинграде началась чистка госаппарата от чуждых элементов, под неё подпадали не только служащие государственных органов, но и сотрудники Академии наук. Правда, самих академиков никто не трогал. Теперь, видимо, очередь дошла и до них.

В комнате номер 14 хранились архивные бумаги. Фигатнер приказал открывать коробки и папки и делать опись документов.

Ольденбург пробовал возмущаться, говорил, что этот архив ещё не разобран, предстоит большая научная работа и поспешное составление описей только навредит делу научной систематизации.

– Ничего, как-нибудь разберёмся, – ответил ему Фигатнер.

Смыслов, как и другие участники комиссии, принялся составлять описи содержимого. Буквально в первой же папке ему попались документы партии кадетов. Там он увидел и фамилию уважаемого академика Ольденбурга, который, как оказалось, был видным деятелем Партии народной свободы, т. е. кадетов, и даже успел поработать во Временном правительстве.

Подобная биография не могла вызвать уважения у монархиста Смыслова, который в душе оставался преданным идеалам империи и, как и многие, винил в крахе самодержавия именно кадетов.

Следующий документ поразил его ещё больше. В обычном конверте лежало отречение Николая Второго от престола и аналогичная бумага за подписью его младшего брата Михаила.

«Порвать бы конверт на мелкие части – и всё, нет никакого отречения. И, следовательно, потомки Романовых получают право на престол», – подумал Смыслов.

– Давайте сюда конверт! – громогласно заявил Фигатнер, как будто ждал этой находки. – Потрудитесь объяснить, уважаемый Сергей Фёдорович, – обратился он к Ольденбургу, – как это оказалось здесь?

– На конверте – надпись сенатора Георгия Егоровича Старицкого, – ответил академик. – Очевидно, в смутное время сенатор передал эти документы академику Шахматову на сохранение, а затем Шахматов передал следующему директору, так они и хранились до настоящего дня.

– Вы понимаете, какой важности эти бумаги?

– Конечно, я же не ребёнок.

– Вы понимаете, что утрата этих документов – это повод к началу новой Гражданской войны?

– Не думаю, уважаемый Юрий Петрович, – ответил Ольденбург, – здесь документы в полной сохранности.

– Вы должны были немедленно передать их на хранение в государственный архив.

– Должен, но я уже говорил вам, что архивные материалы не описаны и, следовательно, я не могу точно ответить вам, какие ещё находки будут в этих папках.

– Мне ясна ваша позиция, товарищ Ольденбург, – ответил Фигатнер. – Мы вынуждены немедленно опечатать все помещения, где хранятся архивные материалы, тем более, как мы видим, многие документы содержат совершенно секретные сведения.

– Что вы имеете в виду? – не понял Ольденбург.

– Я говорю об архивах ЦК партии кадетов, папках с документами партии социалистов-революционеров, личных фондов некоторых политических фигур недавнего прошлого.

– Да вы лучше меня знаете, что в папках! – то ли с усмешкой, то ли с горькой иронией произнёс Ольденбург.

– Пока не знаем, но обязательно это выясним.

По итогам ревизии оказались опечатаны хранилища библиотеки Академии наук, Пушкинского дома и Археографической комиссии. Прошли первые аресты сотрудников Академии.

Из Москвы на подмогу комиссии Фигатнера прибыл знаменитый Якуб Петерс, бывший начальник Петроградской ЧК в первый год революции. Представительная комиссия вызвала «для обмена мнениями» академика Сергея Фёдоровича Платонова, долгое время руководившего библиотекой Академии наук. После продолжительной беседы Платонов неожиданно задал чекистам каверзный вопрос:

– Ведь вы так же, как и я, придаёте этим документам лишь историческое значение, а не политическое?

Петерс, который руководил «беседой», вынужден был ответить, что согласен с мнением академика. Платонов был удовлетворён общением; с потерей хранения политических документов он уже смирился.

Смыслов внимательно смотрел на этих учёных мужей, удивлялся их спокойствию перед лицом опасности и даже полагал, что они в своих надеждах наивны, как дети. Он хорошо знал, кто служит в ОГПУ, и понимал: просто реквизицией архивных фондов дело не закончится.

Через несколько дней Фигатнеру принесли копию телеграммы ленинградских учёных-партийцев, адресованную в ЦК ВКП(б). «Материал достаточный для уличения Ольденбурга в крупных упущениях, а Платонова – даже в прямом обмане», – подумал проверяющий.

В эти октябрьские дни 1929 года Смыслов оказался в самой гуще «академического дела». Шла сессия, на которую съехались члены Академии наук из разных городов. По настоянию академиков-коммунистов был оглашён доклад, посвящённый обнаружению важных политических документов, хранившихся без надлежащего учёта в библиотеке Академии. В результате закрытого обсуждения в Москву ушла телеграмма:

«Получено сообщение председателя комиссии НК РКИ Фигатнера об обнаружении в архивах Академии очень важных с государственной точки зрения документов. Ввиду того, что о существовании этих документов не было доведено до сведения правительственных органов, необходимо немедленно отстранить Ольденбурга от обязанностей непременного секретаря и просить сессию Академии наметить новую кандидатуру».

Сергей Фёдорович Ольденбург, четверть века прослуживший секретарём Академии, был немедленно отстранён от работы.

Сведения о непорядках в библиотеке Академии наук были кем-то отправлены в газеты. Коммунистическая пресса не преминула обыграть эти факты: личные материалы бывшего шефа корпуса жандармов Джунковского были названы документами охранки.

«Некоторые бумаги столь актуальны, что могли бы в руках Советской власти сыграть большую роль в борьбе врагами Октябрьской революции», «Утаивание такого рода документов есть преступление перед Республикой Советов, а хранение должно караться судом!» – неслось со страниц газет.

Спустя три недели, когда описание найденных документов было закончено, Фигатнер, выступая на закрытом заседании, гневно обличал академическое руководство:

– Академия наук превратилась в хранилище всего того, что враждебно Советской власти, советской общественности. Зачем нужны были Академии материалы охранки шпионского характера, зачем нужен был материал военного характера, который не подлежит её ведению? Зачем ей нужен был материал ЦК эсеров, кадетов? Сергей Фёдорович Ольденбург был членом ЦК кадетов, но это его личное дело, зачем же он подвергал опасности Академию наук, сдавая на хранение не свой личный архив, а архив партии? Спросил он об этом разрешения?

Коммунистическая часть академиков одобрительно аплодировала, остальные молчали. Смыслов, выполняя задачи, поставленные Фигатнером, без устали составлял описи документов. Чего там только не было! Кроме политических материалов, переданных на хранение в том числе и до революции, были изъяты папки из личных фондов, литературные произведения, вещи, награды и даже картины.

Всё это было признано непрофильным и подлежало перераспределению. После этой грандиозной чистки фонды Академии оскудели. Что-то ушло на хранение в музеи и архивы, часть, как это всегда бывает при такого рода мероприятиях, просто потерялась, а некоторые документы были уничтожены намеренно.

Просматривая материалы военного характера, Смыслов понимал: в них может содержаться информация о людях, продолжающих борьбу с Советами. Кто-то теперь за границей, а кто-то, как он, остался в стране, и случайно обнаруженный документ, попавший не в те руки, может погубить чью-то жизнь. Поэтому разного рода списки личного состава Смыслов старался уничтожить, укладывая их в стопы с надписью: «не имеют никакой цены». Всё это должно было пойти в топку, и чем быстрее, тем лучше.

Фигатнер упивался своим успехом. Он был на телефонной связи с Москвой, с самыми верхами в правительстве, несколько раз выезжал туда для консультаций и чувствовал себя весьма значительным человеком. Рядом с ним трудились видные партийные деятели и даже легендарный товарищ Петерс. Это прибавляло Фигатнеру чувства собственной значимости.

Смыслов тихо ненавидел нового начальника, мечтал при первой же возможности покинуть комиссию по чистке и вернуться к прежней работе по борьбе с уголовным миром. Но маховик политической чистки только начал раскручиваться. Академик Сергей Фёдорович Платонов и ещё несколько видных руководителей подали в отставку. Никто их уговаривать не стал. Комиссия Фигатнера уволила каждого десятого штатного сотрудника Академии и более половины всех «нештатников».

В Ленинграде одновременно с академическим велось расследование нескольких политических дел. Для власти было важным притянуть учёную публику к контрреволюционным статьям. Это давало возможность быстрой расправы и соответствующей огласки в печати.

Рабочая версия ОГПУ выглядела следующим образом:

«После революции Платонов решил собрать в учреждениях Академии наук монархистов – как старых слуг царя, так и монархическую молодёжь. Подлинники отречений государя и великого князя Михаила Александровича он сохранял в Академии потому, что государь отрёкся в пользу своего брата, а тот – Учредительного собрания. Поскольку большевики разогнали Учредительное собрание, государственный строй России не изменён законным образом, следовательно, престол остаётся за династией Романовых».

Эту историю придумал ещё один чекист, Сергей Георгиевич Жупахин. В 1929 году он возглавлял секретный отдел ОГПУ по Ленинградскому округу. Смыслова прикрепили к группе следователей под руководством Жупахина. Группа вела дело академиков, возникшее вскоре после деятельности комиссии Фигатнера.

Смыслов стал приглядываться к Жупахину. Плотный, широкоплечий, выразительное лицо, пристальный взгляд. Типичный чекист. В 1930 году ему исполнилось сорок два года – возраст, когда человек уже утвердился во взглядах на мир. Жупахин был семьянин, отец троих мальчиков. Старший, Сергей, был уже подростком, чернявым, весь в мать. Двое младших, Кир и Владлен, – близнецы, названные в честь Кирова и Ленина, родились недавно. В 1930 году им исполнился только год. Семья проживала в «чекистском» доме на Гороховой, в служебной квартире. Идти до работы всего ничего: вышел из подъезда – и вот она, работа. Удобно, можно на обед к семье ходить. Впрочем, такие обеды были редкостью в органах, сотрудники работали не покладая рук: не до обедов.

Сергей Георгиевич Жупахин в молодости учился в художественно-промышленном училище, потом работал чертёжником. Он отлично владел карандашом и любил во время допроса набросать портрет подследственного. Получалось очень похоже.

«Почему его не призвали на фронт во время войны?» – думал Смыслов, но задать этот вопрос начальнику не решился. Его очень интересовало, где Жупахин был во время Гражданской.

Потом, спустя годы, он узнал, что во время войны Жупахин болел и имел отсрочку от призыва. Сразу после революции строил железную дорогу, возглавлял чертёжную группу, потом был на советской работе в тылу, участия в боевых действиях не принимал. В 1922 году он оказался в органах ГПУ и быстро пошёл в гору по служебной лестнице. Перечисление должностей, которые занимал Сергей Георгиевич во время восхождения по своей карьерной лестнице, было бы утомительным. Всегда и везде он выполнял директиву свыше и поэтому был у начальства на хорошем счету.

С 1927 года он служил в должности начальника Секретного отдела ОГПУ по Ленинградскому военному округу. Жупахин умел работать с подследственными, был начитан, производил впечатление образованного человека, что также влияло на арестованных, лишая их уверенности и воли к сопротивлению.

В ходе расследования «академического дела» он получил свыше инструкции добиваться результата «в работе» с академиками без применения следственного насилия. Когда академик Платонов оказался под следствием, Жупахин приложил все усилия, чтобы доказать контрреволюционный характер деятельности учёного. Обладая богатой фантазией, начальник секретного отдела решил сделать из престарелого учёного главу антисоветского заговора. Зачем мелочиться – дело должно быть громким!

Смыслов после работы с Фигатнером попал в подчинение к этому человеку и невольно стал участником событий.