Глава 5

Советская власть любила создавать новые организации и ликвидировать, по её мнению, неэффективные. Смотришь, бывало, – разрастается контора, обзаводится отделениями на местах, получает отчёты, пишет директивы, а потом раз – и упраздняют её за ненадобностью и создают нечто новое.

Пётр Варакин за годы работы в советских учреждениях насмотрелся на эти мероприятия. Власть нисколько не смущало, что при ликвидации надо выплачивать выходные пособия, определять сокращённых на биржу труда, делать ревизии, писать итоговые отчёты, решать вопрос с имуществом. Когда создавалась новая контора, всё то же самое приходилось делать в обратном порядке, неразберихи хватало. Не было особой проблемы и с получением должностей, особенно если у человека всё в порядке с биографией и есть образование.

Не успел Пётр Иванович привыкнуть к работе губинспектора губпродкома, как организацию ликвидировали, а сотрудников трудоустроили в губернский финансовый отдел – ГубФО. Варакин получил не слишком высокую должность делопроизводителя по сельхозчасти. Можно сказать, вышло понижение, так как не стало контрольных функций. Но зато теперь не было необходимости выезжать по волостям для работы с людьми. Получилось, что командировка Варакина в Молочное под Вологдой оказалась для него последней. «Ну и слава Богу, – решил Пётр Иванович. – С бумагами-то оно спокойнее».

Августа Степанова, узнав о закрытии губпродкома, расстроилась, но, получив объяснения, что Петра Ивановича переводят в губфинотдел, снова повеселела. В Вологде биржа труда редко предлагала хорошие места для работы; чтобы устроиться куда-либо «потеплее», надо иметь знакомство. Нет, вакантных должностей имелось предостаточно: хочешь, иди в работницы на производство, хочешь – мой полы или посуду. Есть и ещё вакансии, но все для физического труда. Но разве пойдёт бывшая секретарша, поработавшая у высокого начальника, куда попало? Нет, если уж работать, так в кабинете на ответственной должности.

Ответственные работники могут сами ничего не делать, они должны обеспечивать выполнение задач и в случае срыва – подставить свою голову под карающий меч. Но известно, что повинную голову меч не сечёт. Проштрафившегося, как правило, переводили на другую, ещё более ответственную работу, полагая, что он, как опытный управленческий кадр, теперь будет относиться к выполнению обязанностей более внимательно.

Мужчине устроиться было проще, хотя, конечно, при приёме смотрели на происхождение и «бывшим» высоких должностей старались не предлагать. Варакин, несмотря на службу в Красной армии, как сын известного в городе судовладельца тоже относился к этой категории и был у новой власти под подозрением. Августа Степанова, дочь бывшего почётного гражданина Вологды, и вообще не могла рассчитывать на какую-либо ответственную советскую работу. И хотя отец был против её трудоустройства, в глубине души она желала иметь какую-либо должность – секретарши, делопроизводителя или счетовода, но таких вакансий для неё в Вологде не было.

– Пётр, давайте уедем отсюда? – Августа наклонилась к Варакину и прижалась щекой к его плечу. – Здесь у нас нет перспектив, прошлое, как оковы, не пускает вперёд к новой жизни.

– Куда ехать, Густя, я полстраны объехал. Хорошо там, где нас нет.

– Надо ехать туда, где не знают, кто мы и откуда. Например, в Архангельск. Я там работала в двадцатом году, и никто не интересовался, чья дочь. Наоборот, вокруг было много военных, которые делали весьма интересные предложения.

– Да? – Варакин ревниво отстранился. – И что же?

– Не сердись, Петя, – она впервые позволила себе назвать его на «ты», – я ничего себе не позволила, не подумай.

– Я и не думаю, – обиженно отозвался Варакин, – и всё-таки, что это были за предложения?

– Когда весной двадцатого года красные вошли в город, появилось много военных: командиры рот, дивизионов и даже полков. Все они приходили по делам к нам в комиссию по продовольствию, многие ухаживали за мной, звали замуж.

– А ты?

– Что я? Мне было тогда мало лет, я думала, что пойду учиться, а замужество подождёт.

– Расскажи, как ты жила, чем?

– Думаешь? Мы с тобой встречаемся недавно, а ты хочешь знать обо мне всё. Я тоже хочу о тебе знать, давай сначала ты расскажешь, потом я.

– Милый Густёныш, – Варакин обнял девушку и поцеловал в губы, – мне так хорошо с тобой, что я, право, не знаю, к чему все эти воспоминания.

– Вы делаете мне предложение? – спросила Августа, снова перейдя на «вы»?

– Может, и так, я и сам не знаю, – Варакин чувствовал тёплую волну по всему телу. Такое уже бывало с ним, и он знал, что сейчас перейдёт к решительным действиям.

Он снова поцеловал девушку в губы, потом в шею, потом расстегнул пуговку на вороте блузки и снова поцеловал в шею за ушком, уже чуть ниже.

– Не надо, Пётр Иванович, – заволновалась Августа.

– Почему же? – шепнул он ей. – Как же мне понять, люблю я тебя или нет?

– Вы не знаете всего, Пётр Иванович!

– Что я не знаю? Может, сейчас я понял, что люблю тебя с того самого вечера в гимназии, когда подводил тебя на танец с французом. Может, сердце моё в тот момент горело огнём.

– Не надо, Пётр Иванович, это в прошлом, и француз тот был женат, и вообще все эти воспоминания ни к чему, надо жить настоящим.

– Я тоже так думаю, – шепнул Варакин и расстегнул ещё пару пуговок на блузе. Теперь он мог достать губами её перси.

– Я люблю тебя, Августа! – сказал он, как коршун упал к ней на грудь и принялся лобызать.

– Пётр Иванович, не надо, я должна сказать вам… Я обязана сказать… я была замужем!

– Что? – Варакин отстранился. Поправил волосы, перевёл дух. – Когда, где, за кем?

Августа стала рассказывать ему про «товарища Сорокина», про их гражданский брак и его бесследное исчезновение. Варакин, ошалев, слушал.

– Вы считаете меня порочной?

– Как же можно, Густя, без церковного венчания?

– По-советски можно, нас в Совете расписали и бумагу дали.

– Где она?

– Нету, потеряна, – Августа покраснела.

– А где сейчас этот Сорокин?

– Кто его знает, может, и не жив. Там в Сибири война не закончена. По зимовьям отряды казаков и белых скрываются, рядом Монголия и Китай, есть где укрыться им. А он такой бесшабашный!

– Ладно, – прервал Варакин, – что теперь делать будем, раз так получилось?

– Я не знаю. Я люблю вас, Пётр Иванович, и готова идти за вами, куда скажете.

Варакин молча расстегнул оставшиеся пуговицы и энергично принялся снимать с Августы блузу.

– Что вы, Пётр Иванович?!

– Молчи, Густёныш, доверься мне. Теперь уж все равно.

В тот вечер из влюблённых они превратились в любовников. Это была их тайна, и никто, даже родители Августы, ни о чём таком не догадывался.

Никогда они не ночевали вместе, Пётр Иванович всегда провожал её до дома и в те минуты был галантен, как и прежде.

Августе казалось, что она счастлива. Теперь, когда Варакин стал её невенчанным мужем, она хотела как можно скорее оформить их отношения. Она сказала отцу, что любит Петра Ивановича, а он любит её и готов сделать официальное предложение.

«Ну слава Богу, свершилось! – выдохнул Степанов старший. – Надо к свадьбе готовиться»!

– Скажите, Пётр Иванович, – Августе было до жути любопытно узнать о его прошлом. – А ведь тогда, летом 1918 года, вы состояли в тайной организации?

– Что было, то было, Густёныш, теперь уж не вернуть. Скажу тебе одно, – Пётр Иванович горделиво приосанился, – если бы мне сейчас представился случай побывать в Париже, то некоторым людям было бы стыдно.

– Почему стыдно? – поинтересовалась Августа.

– Они мне не заплатили деньги, – отвечал Варакин. – Припоминаю даже сумму – что-то около 600 рублей.

– Золотом?

– Ну да, в пересчёте на нынешний курс.

Пётр Иванович подошёл к письменному столу, достал какие-то потрёпанные бумаги, долго рылся и наконец показал Августе затёртый листок с едва читаемым машинописным текстом.

– Эта бумажка подтверждает некоторые твои предположения, моя милая.

– Так вы действительно были провокатором? Как Савинков?

– Тише, тише, не надо шуметь! Скажу тебе по секрету: может быть, даже значительнее, чем он.

Пётр Иванович пригладил усы. Августа смотрела на него как заворожённая. Савинков был героем целого поколения образованной публики: организатор громких терактов, знаменитый писатель! «Неужели Петя был, как он?» – Августа верила и не верила, ей было лестно, что она находится рядом с таким человеком, и одновременно страшно.

– Расскажите, Пётр Иванович! Я никому, никому об этом, дело прошлое… Но мне очень интересно, как это ты смог, тебя же наверняка искали? – она снова незаметно для себя перешла на доверительное «ты».

– Искали не то слово, за мою голову была обещана награда. Члены «Общества спасения России» все без исключения подлежали аресту и уничтожению. Помнишь Турбу Александра Владимировича, из наших? Его схватили на улице и расстреляли.

– Я ничего об этом не знаю, я же с июля восемнадцатого была в Архангельске.

– Тебе повезло. В городе проходили облавы. Хватали всех, кто прилично одет и на кого донесли. На станции был штаб Советской ревизии Кедрова, там допрашивали и приводили приговоры в исполнение. Расстреливали на кладбище за пакгаузами. Там же и зарывали. Я вынужден был скрываться, потом уехал в Москву и далее на Юг.

– Но как вам удалось, раз вас искали?

– Искали Варакина, а я представлялся Ворониным. Вот, смотри, – он показал Августе ещё один свёрнутый вчетверо документ, – как ни читай, фамилия выходит Воронин. Это и спасло. Многие наши были расстреляны, царствие им небесное!

– Какой ужас! – всплеснула руками Августа. – А я в это время работала в госпитале для раненых, недолго, – она замолчала в смущении: не сказала ли что-то лишнее?

– А хорошо было при белых?

– Хорошо, – Августа мечтательно закатила глаза, – как при старом режиме: все ходили нарядные, обращались друг к другу на «вы», называли по-благородному. Было много союзников.

– А дипломаты, которые в Вологде находились, они же в Архангельск уехали. Никого знакомых не встречала?

– Встречала! – Августа покраснела. – Того французского графа, он приходил в госпиталь проведать своих, и мы говорили.

– Ах вот оно что! – Пётр Иванович не на шутку рассердился. – Говорили? О чём? Он признавался тебе, звал замуж?

– Ну что ты, Петя. Повторяю, он женат.

– Тогда, может быть, он предлагал тебе связь? Знаю я этих французов. О-ла-ла, поедем, красотка, в Париж! Было?

– Не скрою, граф мне очень нравился, – неожиданно сказала Августа, – но ничего такого, о чём вы говорите, он себе не позволял.

– Так всё-таки вы встречались?

– Несколько раз, в основном в госпитале.

– Замечательно! – Варакин был в бешенстве. – Я скрываюсь от власти в подполье, ежеминутно рискую жизнью, а она развлекается с французом!

– Что ты такое несёшь! – Августа вспыхнула и отвернулась к стене. – Мы с тобой тогда даже не были знакомы.

– Ну как же, а кто подводил тебя к иностранцам на вечере для танцев?

– Так это же просто светские приличия, формальность.

– Для кого как, а может, я уже тогда тебя любил?

– Откуда ж мне было знать, Петя? Странный ты какой-то!

– Я странный? Нет уж, позвольте! – Варакин всем своим видом стал показывать крайнюю степень обиды. – Вы, женщины, все такие, сколько раз я обжигался с вами! Сколько раз женщина меняла мою жизнь! Я тебе расскажу: когда я выполнял одно задание в Ростове-на-Дону, у меня была знакомая актриса. Из-за неё я отказался от места на пароходе и не отбыл в эмиграцию. Я спас её от тифа, а она в благодарность променяла меня на чекиста. Какой позор!

– Я не такая, Пётр Иванович!

– А какая? Флирт с французом – это что?

– Какой флирт, просто знакомство!

– Не перечь, это был флирт, француз ещё в Вологде говорил мне, что имеет на тебя виды.

– Ничего не было!

– Не верю, сто раз не верю!!! А твое замужество? Разве это не измена?

– Помилуйте, Пётр Иванович, что вы такое говорите, я вас не знала тогда!

– Почему тебя вернули в Вологду? Догадаться нетрудно, ты вела в Архангельске неподобающий образ жизни!

– Всё. Я больше так не могу, – Августа стала одеваться.

– Нет, ты никуда не пойдёшь, ты будешь со мной, не прекословь, я так решил.

Он потащил её в соседнюю комнату и там долго наслаждался её покорным телом. В тот момент он напомнил ей «товарища Сорокина», такой же грубый и эгоистичный.

– Теперь можешь идти, – сказал Варакин, удовлетворив свою похоть, – сегодня я не буду тебя провожать, а завтра в семь вечера ты снова придёшь сюда и мы продолжим нашу беседу.

Августа шла по городу и не видела дороги. Что он с ней делает! Он превратил её в наложницу и, как восточный сатрап, с наслаждением терзает молодое тело. Чем дальше, тем хуже! Что за приступы ревности, причём совершенно необоснованные? Какой француз, причём здесь её мужчины, которые были до их знакомства? Да, её невинность давно в прошлом, но и он тоже не мальчик и не скрывает своих любовных историй. В газетах пишут о равноправии полов, об избавлении женщины от домашнего рабства. Когда она ездила с уполномоченным по Сибири, у них в поезде среди сотрудников вообще были свободные отношения, и никто никого не упрекал. Разумеется, её это не касалось, она была замужем, но «товарищ Сорокин» в общении с женщинами себя ограничивать не хотел и, если бы даже она позволила себе флирт, отнесся бы к этому как минимум равнодушно. Он рассказывал, как в Саратове в восемнадцатом году всех женщин обобществили и обязали принимать любого мужчину без ограничения за фиксированную почасовую плату. Дело чуть не кончилось восстанием, скандальный указ пришлось отменить. Но это крайность, перегиб революции. Он, Варакин, тянет её в другую крайность, в старый патриархальный домостроевский быт.

Августа желала любви, но не такой, как хотел Пётр Иванович: она думала о равноправии и взаимоуважении. Поначалу так и было, но как только он узнал её тайну, всё пошло по-иному. «Неужели эта пресловутая невинность имеет для мужчин такое значение? – думала она. – Теперь, когда революция разрушила устои старого мира, зачем цепляться за отвергнутые обществом предрассудки?»

– Батюшка, я хочу спросить: может, зря я зимой девятнадцатого года вернулась в Вологду? – завела разговор с отцом Августа.

– Не зря, тут тихо, спокойно, а там, где ты была, – война. Мне знакомые написали, что ты работала в инфекционном госпитале, я испугался, что можешь заразиться.

– Папа, девушки «испанкой» обычно не болеют!

– Откуда мне знать! Бог так судил, что вернул тебя. К тому же скучали мы без нашей Густи!

– Если бы я осталась на той стороне, может, сейчас была бы в Париже.

– Или лежала б в земле мёрзлой – вон скольких положили большевики, никого не жалели, тем более тех, кто помогал союзникам! А так никто не знает, что ты была у белых, зато есть послужной список у красных!

– Какой вы, батюшка! Сами, небось, капиталы перевели в Архангельск, а меня пристроили служить к красным.

– Дура девка! Благодаря этим капиталам живём сейчас сносно, англичане-то наши деньги на фунты стерлингов меняли – я всё, ну почти всё и сохранил. Часть денег здесь, часть в Архангельске у надёжных людей. Теперь НЭП, торговля разрешена, а складочный капитал всегда был в почёте. Если рачительно тратить, то хватит и тебе, и сёстрам. Скажи лучше, Пётр твой Иванович когда сватов засылать собирается?

– А вы его об этом спросите!

– А что так? И спрошу, конечно, спрошу! Они, Варакины, в слове своём всегда были твёрды. Раз вы встречаетесь, значит, должен жениться. Я собираюсь к его отцу, Ивану Фёдоровичу, с визитом, пора уже говорить о приданом!

Августа вдруг зарыдала и бросилась прочь из комнаты.

– Видно, что-то не так, – заключил папаша Степанов. – Ужо я с этим Петькой по-свойски поговорю.

Прорыдав всю ночь, Августа Степанова решилась. Хватит ей сидеть у отца на шее, надо работать. Поскольку в Вологде для неё работы нет, она уедет. Куда? Конечно, в Архангельск, там, может быть, служит или работает кто-нибудь из прежних знакомых по продовольственной комиссии. Там много новых людей, большой портовый город, не то что Вологда, где кораблей-то всего несколько посудин бывшего пароходства Варакиных. Она забудет этого Петьку и больше никогда не поверит пустым обещаниям. Набравшись смелости, Августа сообщила о своём решении отцу.

– А как же Пётр? У вас что-то не так?

– Всё так, я устроюсь, а он потом приедет.

– А как же свадьба?

– И свадьба потом, сейчас и без свадьбы живут, распишутся и живут.

– Негоже так, Августа, неуважительно, ты уже однажды меня огорчала.

– Ничего и не огорчала. Это моя жизнь, и я распоряжусь ей, как считаю нужным.

– С Варакиным всё закончено? – не унимался отец.

– Нет, – соврала Августа, – просто мы так решили.

– Ну ладно, коли так.

Через несколько дней, незадолго перед новым 1924 годом, Августа Степанова выехала в Архангельск. Перед отъездом она написала Петру Ивановичу несколько обидных слов и послала в конверте на домашний адрес.

Дмитрий Степанов передал с дочерью записку своему компаньону, и тот быстро устроил девушке быт: нашел комнату с дровами и дал денег на проживание. Денег отвалил щедро, с отцовской доли, и Августа, привыкшая в Вологде к скромности, снова попала в мир, где всё можно было купить.

Она смущалась, видя в коммерческих магазинах иностранные материи, модные шляпки, духи с невозможно привлекательными ароматами. В Вологде этого не было, но здесь портовый город. Более того, всё это теперь оказалось ей по карману. «Эх!», – подумав, решила Августа и пошла обновлять гардероб. Через несколько дней никто в этой модной дамочке в фасонной французской шляпке не узнал бы скромного Густёныша, жившего ещё совсем недавно в Вологде на иждивении родителей. Мужчины стали обращать на неё внимание, а на танцах от кавалеров не было отбою. Один уже немолодой следователь ОГПУ предлагал руку и сердце, обещал ради Августы развестись с женой.

Как-то раз, уже после Рождества, она обнаружила в ящике конверт. Там было письмо от Варакина.

«Августа!

Поймёшь ли ты меня или нет, не знаю, поверишь ли в то, что я буду говорить? Никому я не доверял и ни с кем не говорил так откровенно, как с тобой. Я совершенно одинок. Я запутался в самом себе, в своих противоречиях и не верю больше себе. Как искренне я жалею, что тебя нет здесь – не смейся, Августа, это правда. Ты так умело могла ободрить, а твоя покорность давала мне уверенность. Со времени твоего отъезда я не узнаю себя, я какая-то мокрая дрянь»!

Далее Пётр Иванович просил его простить, сообщал, что хранит её жестокую записку вместе с вещами, которые были в комнате в день их последней встречи, жаловался на скудость финансового состояния.

Августа хмыкнула. Она хотела немедленно сжечь письмо в печке, но передумала.

Перед глазами у неё встал Петька Варакин из 1918 года, в хорошем костюме и лакированных штиблетах, дирижирующий танцами на гимназическом балу. Он был дорог Августе за те воспоминания, ведь если бы не он, то не было бы в её жизни французского графа, о котором она всегда помнила.

«Напишу дурачку такому, пусть… Будет знать, как фасонить по-пустому». Ей казалось, что теперь она будет играть с ним и дёргать за верёвочки, как дёргают Петрушку в кукольном цирке. У неё не было на него злобы: в конце концов, несколько месяцев ей было хорошо с этим человеком, пусть теперь он поймёт, как ему худо без неё.